Назад / Содержание

Слово

на день обретения мощей святителя Митрофана

 (в схиме Макария), епископа Воронежского

(7/ 20 августа)

Твори благо, бегай злаго – спасен будеши.

Святитель Митрофан Воронежский

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

В истории народа бывают эпохи, подобные землетрясениям. Колеблются вековые устои, разрушаются обычаи предков, изменяются основы государственности, смута вторгается в духовную жизнь, и множество людей мечется в растерянности и страхе. Таково было для России время царствования Петра I, монарха-реформатора. Беспощадно «царь-плотник» обтесывал Русь на европейский манер: живое тело Русской земли обливалось кровью в военных походах, истощалось в «великих стройках», содрогалось в судорогах мятежей. «Плотничий топор» Петра I проник до самой души народа: казалось, в опасности святыни предков; ярмо государственного насилия сдавило церковную жизнь; стенала Русская Церковь, еще до того потрясенная страшным расколом. Но по шаткой, неверной, ускользающей почве Петровской эпохи спокойно шествовал и вел свою паству в вечность святитель Митрофан Воронежский.

Святитель Митрофан начинал свое служение Церкви Божией как один из бесчисленного множества неприметных сельских пастырей Русской земли. Неведомо, где он родился, скудны сведения о его семье, в своем «Духовном завещании» он пишет только: «Родился от благочестивых родителей и воспитан ими в непорочном благочестии Восточной Церкви, в Православной вере». Но такое свидетельство – главное, что нам нужно знать об истоках жития святителя Митрофана. Не знатное происхождение, не ученость, не изысканное красноречие, а боголюбие привело его к сану святительскому. Жизнь его текла обычно: он был женат, имел детей (известно, что сын его Иоанн стал мирским чиновником – подьячим). Овдовев, уже сорокалетним, он принял монашеский постриг в безвестной тихой обители – Золотниковской Успенской пустыни Суздальской епархии. Здесь своим глубоким смирением, подвигами благочестия и братолюбием святитель Митрофан снискал любовь братии, избравшей его на игуменство. Вскоре его поставили настоятелем более крупной обители: Яхромского Космина монастыря. Любвеобильный святой игумен мудро управлял обителью, наставляя иноков в Законе Божием и подавая им пример чистотою собственного жития. Ревнуя о славе Божией и красоте богослужений, святитель Митрофан воздвиг в монастыре новый каменный храм во имя Всемилостивого Спаса. О его ревностных трудах узнал Патриарх Иоаким и поручил святителю Митрофану управление знаменитой Костромской Унженской обителью.

Монастырь на озере Унжа был основан в XV веке дивным подвижником – преподобным Макарием Желтоводским. Многие годы отшельничества, проведенные в уединении с Богом, осенили преподобного Макария светозарной благодатью Святого Духа. Исходившее от него сияние святости было так велико, что действовало даже на иноверцев. Казанский хан, захвативший его в плен, был так поражен обликом преподобного старца, что отпустил на свободу не только его, но с ним еще четыреста православных русских пленников. Великими чудесами и при житии и после кончины прославился преподобный Макарий Желтоводский.

С благоговением принял бразды правления созданной чудотворцем Макарием обителью будущий святитель. И здесь он немало потрудился над украшением монастыря: воздвиг каменный Благовещенский храм, заботился о написании святых икон.

Любовью к людям и высоким благочестием, учительным словом и простотой обхождения святой игумен привлек к себе сердца не только монашеской братии, но и всего народа Костромской земли – множество христолюбцев стало стекаться на Унжу за благословением и наставлением святого старца-игумена. А сам он явственно ощущал на своих трудах благословение преподобного Макария, к Небесному покровительству которого прибегал до конца земных своих дней.

Весть о том, что на Русской земле явился новый угодник Божий, достигла благочестивого царя Феодора Алексеевича. Не раз царь призывал унженского игумена к себе в Москву, чтобы насладиться беседой с ним, не раз и сам посещал Унженский монастырь, расцветавший под управлением мудрого старца. Царь Феодор Алексеевич недолго правил Русской державой, но успел совершить ряд замечательных деяний. По совету Патриарха Иоакима он упразднил местничество – состязание в гордыне между боярскими родами, крайне вредное для государства. Заботясь о просвещении Отечества, царь Феодор основал в Москве Славяно-греко-латинскую академию, где изучались и богословие, и мирские науки. Это была первая на Руси высшая школа, давшая Церкви и государству многих выдающихся деятелей, ставшая родоначальницей подобных училищ в Новгороде, Туле, Орле и других городах. Трудился царь Феодор и над тем, чтобы превозмочь явившееся из невежества тяжкое явление – церковный раскол.

Старообрядческий раскол гораздо точнее было бы называть новообрядчеством. Раскольники выступили ревнителями не благочестия Святой Руси, а «буквы обряда», искаженной в ходе русской истории. Судьбы Древней Руси были бурными: междоусобные войны, татаро-монгольское иго, опричнина, Великая смута начала XVII века... Среди исторических потрясений как-то незаметны были ошибки, по недостатку грамотности или нерадению вносимые переписчиками и переводчиками в священные книги, искажения, по тем же причинам допускаемые в богослужебных обрядах недостаточно просвещенным духовенством. Некоторые из этих ошибок были терпимы, но некоторые были вопиющими (среди них – произвольная вставка даже в Символ веры). Эти досадные ошибки, бросающие тень на чистоту русского благочестия, требовали исправления: к такому начинанию приступила Русская Церковь уже в середине XVII века; с особенной тщательностью занялся исправлением новейших книг по древним источникам и греческим подлинникам Святейший Патриарх Никон. Но деятельность его вызвала яростный отпор воинствующего невежества, учинившего раскол в Русской Церкви.

Подобно древнеиудейским фарисеям, русские раскольники-староверы восстали за незыблемость унаследованных от предков обрядов, не замечая, что «оцеживают комара и поглощают верблюда». Они были готовы умереть за единую букву аз старых книг и при этом изрыгали хулу на Матерь-Церковь, расторгали церковное единство. Ложная ревность по букве привела фанатиков к преступлению против духа Церкви Христовой – к греху раскола, который, по слову святителя Иоанна Златоуста, не смывается даже мученической кровью. Дело было отнюдь не в обрядах (о чем свидетельствует позднейший приход части отколовшихся в единоверие с Русской Церковью, при сохранении обрядовых различий) – еще Патриарх Иоаким заявлял раскольникам: Прекратите хулить Святую Церковь, а креститесь, как хотите.

В раскольничьих кругах родился миф о «Никоне-тигре» – о том, что действия Патриарха Никона якобы диктовались его властолюбием и гордыней. Эта клевета затем перекочевала и в труды историков. На самом деле Патриарх Никон отнюдь не посягал на царскую власть – это царь Алексей Михайлович Тишайший посягнул на власть духовную. Конфликт между монархом и Первосвятителем начался с того, что Патриарх Никон восстал против деятельности учрежденного царем Монастырского приказа, – первой на Руси святотатственной попытки государственной власти наложить руку на церковное имущество. Подвиг Патриарха был не напрасен: Монастырский приказ был упразднен в 1667 году. Однако Петр I восстановил это учреждение в еще более тяжкой для Церкви форме.

Патриарх Никон был гоним царем как исповедник и не имел возможности сам противоборствовать расколу. Изгнание Первосвятителя усугубило церковную смуту: если Патриарх Никон с кротостью и любовью обращался к заблудшим (приводя к единству с Церковью одного из вождей старообрядческого толка, протопопа Иоанна Неронова, Патриарх плакал от умиления), то царская власть стала действовать против раскольников насилием и казнями. Патриарх Никон не имел никакого отношения к расправе над расколоучителями: он уже находился в ссылке, когда вождь раскола протопоп Аввакум с видимым торжеством вернулся в Москву. Однако неумеренной дерзостью Аввакум навлек на себя монарший гнев, был сослан, а затем за «анафематствование» Алексея Тишайшего в своих подметных письмах казнен. Позднейшее преследование раскольников в имперской России также вызывалось отнюдь не церковными, а политическими причинами. Но староверы уже боялись проклинать царя и все свои обличения направили против «Никона-тигра».

В I666 году Собор Русской Церкви, проходивший при участии Патриархов Александрийского и Антиохийского, восьми иерархов Константинопольского Патриархата, Сербского и Грузинского митрополитов, вменив в вину Патриарху Никону самовольный уход от церковных дел, одновременно признал правильным и необходимым совершенное им исправление священных книг и обрядов Русской Церкви. То был голос Церкви Вселенской, так и не услышанный фанатиками раскола.

На Московском Архиерейском Соборе 168I–1682 годов одним из главных был вопрос о раскольниках, о которых говорилось: Многие неразумные люди, оставя Святую Церковь, поделали в домах своих мольбища и, собравшись, совершают противное христианству, а на Святую Церковь износят страшные хулы. Среди мер противодействия расколу присутствовавший на Соборе царь Феодор Алексеевич предложил учредить много новых епископских кафедр, чтобы повсюду святители могли сами противоборствовать раскольничьей агитации. Однако Собор не согласился на резкое «разукрупнение» епархий – были созданы всего четыре новые архиерейские кафедры на окраинах тогдашней Российской державы: Тамбовская, Холмогорская, Великоустюжская и Воронежская. По предложению царя Феодора, горячо поддержанному Патриархом Иоакимом, воронежскую паству было решено вверить известному всем подвижнику игумену-старцу Митрофану.

Унженский игумен был вызван в Москву для архиерейской хиротонии – Господь призывал его на ниву Свою для ответственнейших и тяжелейших трудов. Так святой Митрофан святительскою одеялся еси одеждею, яко венец священства.

1682 год, когда прибыл в Москву святитель Митрофан, стал для России годом утраты благочестивого самодержца и началом периода смут и потрясений. Новопоставленный святитель Воронежский оказался в горниле событий. Он участвовал в торжестве венчания на царство наследников почившего монарха, царевичей Петра и Иоанна. По Промыслу Божию, в предуказание будущей близости к царю, святителю Митрофану выпало поднести царский венец десятилетнему Петру I. Юный возраст наследников престола не позволял им взять в руки управление державой; в царской семье возникли распри, и властолюбивая царевна Софья организовала стрелецкий бунт. Мятежники врывались в царские палаты, неистовствовали, убивали знатнейших вельмож. Этой смутой решили воспользоваться расколоучители. Как выяснило позднейшее расследование, целью их заговора было убийство Патриарха Иоакима и всех присутствовавших в то время на Соборе архиереев. Святитель Митрофан стал свидетелем и ужасов стрелецкого бунта, и раскольничьих бесчинств. Вот как оценивает эти события церковный историк М. В. Толстой: Неистовый стрелецкий бунт был началом зол, стоивших Отечеству много драгоценной крови.

Смута гражданская приняла обличие смуты церковной. Пока вся Москва была еще в трепете от кровопролития, раскольники подговорили стрельцов постоять за старую веру. Никогда раскол, по-видимому, не имел более выгодной ситуации для осуществления самых безрассудных замыслов: начальником стрельцов был князь Хованский, тайный приверженец раскола. Заговорщики ставили своей целью захват власти. Князь Хованский дал им в предводители Никиту Пустосвята, уже несколько раз осужденного за раскол. (После покаяния на Соборе 1667 года Никита вновь совратился в раскол и успел приобрести у раскольников громкую репутацию непобедимого книжника.) Никита и другие бродяги призывали народ на защиту старого благочестия. Волнение становилось общим...

По настоянию князя Хованского был назначен день для подачи челобитной – 5 июля 1682 года. В этот день толпы раскольников с шумом ворвались в Кремль. Неся перед собой аналои, образа, зажженные свечи, а за пазухами каменья, они подошли к Архангельскому собору и расположились на площади. Возбужденный фанатиками народ грозно волновался. Первосвятитель с собором святителей совершал моление об усмирении мятежа. Из храма он выслал протопопа с напечатанным увещанием к народу и обличением клятвопреступного Никиты. Раскольники едва не убили посланного. Князь Хованский не раз посылал требовать, чтобы Патриарх вышел на площадь, с тем же требованием явился он и во дворец, куда правительница царевна Софья призвала Патриарха. Софья и Патриарх понимали намерения заговорщиков. Софья, царица Наталия, две царевны объявили, что не оставят Церковь и ее пастырей без защиты. Князю Хованскому было сказано, что собрание будет в Грановитой палате в присутствии царственных особ; там выслушана будет и челобитная.

Собор открылся в Грановитой палате. Близ правительницы, царицы и царевен сидели Патриарх Иоаким, семь митрополитов, пять архиепископов, два епископа, между ними – святитель Митрофан. Раскольники по знаку Хованского вошли в палату с шумом, с образами, аналоями, свечами. Они подали челобитную. Софья приказала читать ее.

Бьют челом, – так начиналась челобитная, – священнический и иноческий чин и все православные христиане, опрично тех, которые Никоновым книгам последуют, а старые хулят. Патриарх заметил: Книг старых не хулим мы, напротив, по ним и по греческим исправляются поздние испорченные; вы, судии старой и новой веры, еще не касались и грамматики, а принимаете на себя судить о вере, что принадлежит пастырям.

Дерзкий Никита сказал с дерзостью: Мы пришли не о грамматике с тобою говорить, а о церковных догматах, – и сейчас же показал, что он разумеет под догматами, обратившись к Патриарху с вопросом: Зачем архиереи при осенении берут крест в левую руку, а свечу в правую? Архиепископ Холмогорский Афанасий указал Никите дерзость и грубость его. Пьяный расстрига в порыве ярости бросился на архипастыря, хотел бить его и едва удержан был одним из выборных. Далее в челобитной говорилось: Цари изнемогша, архиереи падоша; просим, чтобы великие государи взыскали старое прадеда и деда их благочестие. Выраженное в этих словах сомнение в Православии царей Алексея и Феодора особенно раздражило пылкую Софью, она пригрозила, что все царское семейство после этого уйдет из Москвы. Стрельцы устрашились этой угрозы, потому что в случае ухода царского семейства из Москвы на них поднялись бы все войска, и они поспешили успокоить гневную правительницу. Патриарх взял в одну руку Евангелие, в другую – Соборное установление Патриаршества. В последнем прочел Символ веры, где написан он без прибавления к словам: и в Духа Святаго слов: истинного, тогда как эта прибавка печаталась в более поздних, излюбленных раскольниками книгах. Говоря об изображении Святого Креста, Патриарх указал на сосуды преподобного Антония Римлянина. Сделано было и еще несколько указаний по древним книгам относительно главных пунктов спора.

Чувствуя, что ничего не добились, раскольники подняли неистовый крик. «Вот так, вот так!» – кричали они, показывая двуперстное знамение. Мятежникам сказано было, что решение им будет объявлено после совета. Царственные особы удалились, за ними вышли Патриарх и духовенство.

Мятежники возвращались из Кремля с криком: «Победили!». На Лобном месте еще раз поставили аналой и кричали: «Веруйте по-нашему, мы переспорили всех архиереев!».

После столь явного и столь неистового мятежа в царских палатах и в присутствии высших лиц Церкви и государства правительство принуждено было прибегнуть к самым строгим мерам для усмирения раскольников.

Патриарх Иоаким составил пространное опровержение челобитной, представленной Собору 1682 года, – сочинение, достойное христианского пастыря и по духу, и по изложению. В нем видна обширная ученость, ум глубокий и основательный. Это своего рода отчет о поправках в богослужении, на которые раскол указывал как на отступление от истинной веры. Каждой такой поправке даны основания соответствия со священной древностью. «Свет духовный» (так названо опровержение челобитной) разослан был ко всем архипастырям для чтения во всех церквах. Кроме того, Патриарх отправил в разные места избранных им разъяснителей поправок.

Новые епархии, в том числе и Воронежская, были открыты с той целью, чтобы святители могли вовремя видеть замыслы лжеучителей, принимать меры для противодействия расколу. Святой Митрофан был посвящен во епископа Воронежского 2 апреля 1682 года Патриархом Иоакимом и 16 архипастырями. В Москве пришлось ему убедиться в опасности раскола для Церкви и государства, и святитель Митрофан до гроба был твердым обличителем раскола.

В Воронежском крае, где святителю Митрофану предстояло совершать архипастырское поприще, были не только очаги раскола, там царили невежество, грубые нравы и крайнее своеволие. Сюда, на окраину России, бежали от крепостного гнета крестьяне, здесь укрывались от суда преступники, роль своеобразного «местного правительства» играли донские казаки, мало считавшиеся с распоряжениями царских чиновников. Казаки дерзали вмешиваться и в церковные дела: как своими, распоряжались причтовыми и монастырскими угодьями, сеяли смуты и нестроения в обителях. Святитель Митрофан был вынужден жаловаться на произвол казаков даже в Москву, о чем упоминает историк С. М. Соловьев: Воронежский епископ Митрофан жаловался, что ему от донских казаков нельзя ведать братию и крестьян Борщова монастыря: на кого будет челобитная, тех казаки не дают на епископский суд». Но, конечно, прежде всего не на царскую помощь, а на слово Христова учения уповал в своих трудах Воронежский архипастырь.

Первым деянием святителя Митрофана в Воронеже было обращение к духовенству епархии с окружным Посланием. Богомудрый архипастырь видел, что корень всех пороков и заблуждений воронежцев (в том числе и раскола) – это невежество. Труд по просвещению целого края был не под силу одному архиерею. Святитель Митрофан обратился к духовенству: «Честные иереи Бога Вышнего! Вожди стада Христова! Вы должны иметь светлые умные очи, просвещенные светом разумения, чтобы вести других по правому пути. По слову Господа, вы должны быть самым светом: «вы есте свет миру» (Мф. 5, 14)... Христос Спаситель, вручая паству Апостолу Своему, трижды сказал ему: паси, как бы внушая тем, что три есть различных образа пасения: слово учения, молитва при пособии Святых Таин и пример жизни. Действуйте и вы всеми тремя способами: подавайте пример доброй жизни, учите людей своих и молитесь о них, укрепляя их Святыми Таинами, наипаче же неверных просвещайте Святым Крещением, а согрешивших приводите к покаянию.

Уже перед кончиной, в «Духовном завещании» своем, святитель Митрофан подвел итог своим долгим размышлениям о высоте звания и высочайшей ответственности, лежащей на пастырях стада Христова: Простец согрешивший за одну только свою душу даст ответ Богу, а иереи будут истязаны за многих, как не радевшие об овцах, с которых собирали млеко и волну.

Святитель Митрофан просиял в Воронежском крае, как светильник на свещнице. Паства скоро узнала, приняла и полюбила своего архипастыря. Слух о святой его жизни, доброте и милосердии, о проникновенности его наставлений разнесся по ближним и дальним приходам епархии – и отовсюду народ стекался посмотреть на него и послушать его проповеди. Святитель Митрофан чуждался модной в те времена западной риторики, речь его была проста и безыскусна, некоторым ученым архиереям казался он простецом, но слова его шли от полноты боголюбивого сердца и находили благоговейный отклик в сердцах слушателей.

Среди правил мудрых мужей, предлагаемых святителем Митрофаном, есть такое: Употреби труд, храни мерность – богат будеши. Тогдашняя Россия была истощена государственными поборами на ведение войн и ускоренное развитие промышленности; особые тяготы ложились на Воронежский край, в пределах которого Петр I строил флот для борьбы с Турцией. Но святитель Митрофан был богат: в награду за труды по спасению человеческих душ любящая паства несла ему млеко и волну – щедро жертвовала на церковные нужды. Трижды святитель Митрофан до рубля опустошал епархиальную казну, не дожидаясь царских требований и указов, доброхотно отдавал все, что имел, на строительство флота и жалованье морякам. Даяния его составляли огромные по тем временам суммы в несколько тысяч рублей. Но не оскудевала рука дающего: святитель Митрофан сумел выстроить в Воронеже величественный каменный собор в честь Благовещения Пресвятой Богородицы, создать в епархии более пятидесяти новых храмов, основать два монастыря, учредить богадельню для калек и престарелых. Да и его собственный архиерейский дом являлся домом милосердия, где не было отказа в приюте и пище странникам, больным, немощным, беднякам, где любой нуждающийся получал помощь. Да, богат был святитель Митрофан, но его личный быт был бытом нищего. Любя красоту Божественной службы, он носил драгоценные архиерейские облачения, но под ними – власяницу подвижника.

И на архипастырской кафедре святитель Митрофан в душе оставался смиренным монахом Унженской обители, последователем преподобного Макария Желтоводского: пищей его были хлеб и вода, а усладой – слезы покаяния и молитва.

Особо заботился святитель Митрофан о чистоте жития иноков в обителях его епархии, о ежедневном совершении богослужений в монастырских храмах, о соблюдении поста и неотлучном пребывании монахов-молитвенников в стенах их обителей. А мирян любвеобильный архипастырь призывал беречь свои семьи, жить в христианской любви и кротости, воспитывать детей в святой вере. (Опыт семейной жизни святой Митрофан имел в своем мирском прошлом и понимал, что православные семьи – основа нравственности народа и крепости государства.)

Брата по духу святитель Митрофан нашел в архипастыре другой окраинной епархии – святителе Тамбовском Питириме. Обоим этим угодникам Божиим выпали на долю служение в краях малопросвещенных, борьба со своеволием и расколом, труды по церковному и духовному созиданию. Оба находили радость и успокоение среди девственной красоты природы – творения Божия . Как-то святители Митрофан и Питирим бродили вдвоем в лесных дебрях Тамбовщины – и там, в глухой чаще, выбрали место для создания монастыря во имя Апостола Иоанна Богослова.

Святитель Митрофан не любил риторических ухищрений, изысканного плетения словес,  однако тонко чувствовал красоту и музыку слова, нередко облекал свои поучения в ритмическую форму. Одно из таких его изречений гласит:

Память бо смерти узда есть от греха,

Слезы же начало и свершение ко смирению.

Среди мирской суеты святитель Митрофан постоянно устремлял свои помышления в мир иной, всем сердцем чувствуя бренность земного бытия перед лицом вечности. Духовным взором своим он устремлялся к неизбежному часу кончины по завету святоотеческому: Храни память смертную – и во веки не согрешишь.

Святой архипастырь милосердствовал не только живущим в этом мире, но и почившим, непрестанно вознося молитвы об упокоении их душ. Особо поминал он воинов, сражавшихся за Отечество: в его синодике (помяннике) значатся ратники из полка боярина Шеина, павшие во время Азовских походов, и воины полка боярина Шереметева, убитые на шведской войне или умершие в плену. Молясь о покинувших этот мир, святитель Митрофан взывал к неизреченному милосердию Всевышнего, говоря: Аще праведна душа, то большей части сподоблена бывает, аще ли грешна, то будет причастницей милости Божией. Самого себя богомудрый старец вопрошал: По настоящий день телесно мы живы, а как душевно? – О том лишь ведает Единородный Сын, Слово Божие! Живя в богоугодных трудах и подвигах. смиренный святитель Митрофан уповал не на свои заслуги, а только на Господню милость. Перед кончиной он писал:

Судьбами Божиими дошел я до состарения и ныне изнемогаю естественной моею силою...Когда душа моя грешная разрешится от союза плоти, вручаю ее благоутробию Премудрого Бога, ее создавшего, да приимет ее милостиво, как дело рук Своих, а кости грешные предаю матери всех, чая оттуда воскресение мертвых.

Святитель Митрофан был не от мира сего, но жизнь свела и сблизила его с человеком совсем иного склада, исполненного мирских замыслов и страстей, своей кипучей деятельностью потрясавшего Россию. Храни мерность – это выработанное святителем Митрофаном правило мудрых мужей годилось не только в быту, но и во всех жизненных ситуациях.

Пожалуй, лучше любого из своих современников «простоватый» Воронежский архипастырь умел в делах и личности царя-реформатора отличать семена от плевел: доброе от злого, шедшее на благо Отечества от направленного против народных святынь. И все же главное, что определяло отношения святого архипастыря с царем, было то, что святитель Митрофан всем сердцем воспринял апостольский завет: царя чтите – и проникся к Петру I горячей, нелицемерной любовью. И царь, с детства видевший вокруг себя жестокость и коварство, борьбу властолюбий и лживое низкопоклонство, сиротствующим сердцем потянулся к старцу Божию и ответил на его любовь взаимностью. Да, трудно было любить такого правителя, как Петр I, очень трудно. Но если бы среди тогдашних русских архипастырей и пастырей нашлось больше способных на нелицемерную любовь к монарху, вполне вероятно, что по-иному сложились бы исторические судьбы Русской земли.

Петра I привела в Воронеж страстная мечта его юности – создание флота. Теперь эта мечта начинала сбываться, и ради ее осуществления «царь-плотник» не жалел ни средств, ни людей. Стремление Петра вывести Россию к морю, укрепить и возвеличить державу святитель Митрофан понимал и сочувствовал царскому замыслу, в отличие от многих косных умов, полагавших, что доселе жили без флота и дальше без него проживем. Патриотизм, любовь к родине и забота о ее благе – это отнюдь не суетное чувство, а прекрасная христианская добродетель, которая в высокой степени была присуща святителю Митрофану. Потому Воронежский святитель не только призывал свою паству помочь государю в строительстве флота, но и сам передал Петру всю имевшуюся у него казну – семь тысяч рублей – со словами: Всякий сын отечества должен служить от имений своих нужде государственной; прими же, государь, от моих издержек оставшиеся сии деньги и употреби оные против неверных. Подобные речи и такое доброхотное даяние были бальзамом на душу Петра I, нечасто видевшего сочувствие духовных лиц своим замыслам. Наличие флота помогло русским войскам взять Азов, после этого царь по своему разумению отблагодарил святителя Митрофана за щедрость, присвоив ему, будто полководцу, звание Азовского. ( В 1832 году, при прославлении епископа Митрофана Воронежского в лике святых, Русская Церковь не преминула отметить среди его деяний и патриотические: В Турецкую войну его пожертвования, увещания и наставления много способствовали к успешному сооружению в Воронеже первого русского флота, который с особенной пользой употреблен был при покорении Азова. Впоследствии сего завоевания Воронежскому епископу повелено именоваться и Азовским.)

Азовские походы имели целью выход России к Черному морю, однако война с Турцией не имела успеха, и Петр I перенес свои интересы на запад, на берега Балтики, чтобы «прорубить окно в Европу». Война со Швецией была начата очень неудачно: русские потерпели сокрушительное поражение на Нарве. И здесь святитель Митрофан выступил утешителем царя, обратившись к нему со словами ободрения, призывом к терпению и предвещанием грядущей победы. Дважды Воронежский архипастырь посылал крупные пожертвования на ведение шведской войны; на эти даяния Петр I откликался жалованными грамотами, в одной из которых было сказано: Донесено нам, великому государю, что для общей христианской пользы, на вспоможение войны против неприятеля прислал святитель, по доброжелательной ревности своей, на строение кораблей и ратным людям морского флота, которые служат нам, из домовой своей казны 4 тысячи рублей в Воронеже. И мы, великий государь, усердное желательное твое к нам и ко всему христианскому народу радение жалуем милостиво и премилостиво восхваляем.

Петр I предпочитал видеть на архиерейских кафедрах выходцев из Киевской Руси, а к архипастырям северорусского происхождения относился недоверчиво и пренебрежительно, присвоив им презрительную кличку: «бородачи». Исключением в глазах царя являлся святитель Митрофан, которого Петр I почитал и любил сердечно – так, что даже прощал ему сопротивление царскому самовластию.

Петр I нередко бывал и подолгу жил в Воронеже, где были устроены любезные его сердцу корабельные верфи. Рядом с адмиралтейством царь построил для себя дворец и, следуя своим западным пристрастиям, поставил при входе модные в тогдашней Европе античные статуи. Сам Петр почитал (а многие интеллигенты и поныне считают) такое заимствование не только безобидным, но и весьма полезным «обогащением России достижениями западной культуры». Однако в духовном плане это явление было отнюдь не нейтральным и совсем не безобидным. Само европейское Возрождение (Ренессанс) было, по сути, реанимацией языческих культов: перед вошедшими в моду кумирами зевсов, венер, психей и прочих, имя же им легион, взывали к темным силам древние идолопоклонники. Античный культ телесности довел ренессансных художников до кощунства: они писали «мадонн» со своих наложниц (перед подобными «иконами» и поныне молятся римо-католики). Свойственное язычеству изображение обнаженного тела (со времен Ренессанса привившееся к изобразительному искусству и также объявленное «законным и прекрасным явлением культуры») на деле представляло собой древнюю форму порнографии, предшествовавшую современной фото- и кинопродукции, разжигающей блудную страсть. (Писатель Герберт Уэллс называл подобные «шедевры искусства» большими порнографическими открытками). И вот во дворец, перед входом в который красовались подобные статуи, Петр I пригласил для задушевной беседы святителя Митрофана. Чистая душа архипастыря была смущена, а целомудренный взор его оскорблен видом «поганых идолищ», в которых святитель узрел не внешнюю красоту, а сокровенную мерзкую сущность. Святой старец повернулся и ушел восвояси. Когда Петр I узнал об этом поступке святителя, с ним случился припадок гнева. Царь обиделся за «шедевры западной культуры», а еще более рассвирепел при мысли о том, что епископ дерзнул отвергнуть его самодержавное приглашение. «Как смеет он не слушаться царской власти?» – вскричал Петр и стал грозить святителю казнью, если тот не явится немедленно во дворец.

Угроза была нешуточной: святитель Митрофан не хуже других знал, как крут и скор на расправу «царь-плотник», у которого палаческие обещания обычно не расходились с делом. Приговор казался столь же несомненным, как приговоры императоров языческого Рима, выносившиеся первохристианским мученикам. Однако святитель Митрофан твердо отвечал царским посланцам: Жизнь моя во власти царя, но для меня лучше умереть, чем нарушить долг святительского сана моего. Лучше умереть, чем присутствием своим или боязливым молчанием одобрить язычество. Неприлично государю православному ставить языческие болваны и тем соблазнять простые сердца народа. Эти слова были подвигом исповедничества, свидетельством готовности святителя Митрофана к принятию мученического венца за родное Православие. Царские гонцы ушли доносить Петру, что архиерей упорствует, а святитель Митрофан стал готовиться к смерти. Он решил отслужить вместе с воронежской паствой свое последнее всенощное бдение и повелел благовестить в большой колокол собора, звонивший обычно только по праздникам.

Тем временем Петр опомнился, вспомнил доброту и пожертвования любвеобильного святителя и решил «простить» его ослушание. Услышав благовест, царь удивился и спросил: «Какой праздник завтра?». Праздника никакого не было, и послали к архиерею спросить о причине звона. Святитель Митрофан объяснил посланному: «Мне, как преступнику, словом царским назначена смерть, готовясь к смерти, хочу я совершить соборное моление с Церковью о прощении грехов моих, чтобы Господь явил надо мною милость Свою». Перед этой решимостью святого старца умереть за веру отступил даже самовластный Петр I; он приказал убрать языческие болваны. Услышав об этом, святитель Митрофан тут же поспешил во дворец и смиренно благодарил царя за уничтожение соблазнявших народ идолов. Дружба царя и святителя была восстановлена, а уважение Петра I к старцу-исповеднику окрепло еще более.

 (Писатель Ф. М. Достоевский замечал: Ко всему подлец-человек привыкает. Так и в наше время, изобилующее всякой мерзостью, некоторые христиане вменяют для себя в пустяк чтение порнографических изданий или просмотр непотребных фильмов, допуская до подобных зрелищ даже детей своих и подвергая осквернению их неокрепшие души. А уж знакомство с античным и ренессансным искусством вообще считают «высокодуховным занятием». Но грех во все времена остается грехом – преступлением заповеди Божией, за которое человек даст ответ на Страшном Суде. И во все века строгость православных убеждений и целомудрие являются добродетелью пред лицом Всевышнего. Так да послужит образцом для верных подвиг святителя Митрофана Воронежского, предпочитавшего смерть осквернению своей души.)

Еще одно из правил мудрых мужей святителя Митрофана гласит: Воздержно пий, мало еждь – здрав будеши. Православный аскет, строгий постник святитель Митрофан дожил до восьмидесяти лет, до последних земных дней сохранив бодрость, деятельную энергию, светлый разум.

Чувствуя приближение смерти. Воронежский архипастырь совлек с себя блестящие архиерейские ризы и облекся в схиму, приняв имя Макарий – в честь преподобного Макария Желтоводского, подтвердив тем свою преданность Небесному наставнику в иноческом житии. Не в архиерейских ризах, а в святой схиме завещал похоронить себя схиепископ Макарий.

Через три года после случая со статуями судьбы Божии привели Петра I в Воронеж в самый день кончины святителя Митрофана. Узнав, что святой старец при смерти, царь поспешил к его одру, лобызал его холодеющую руку и не отходил от него до последнего вздоха архипастыря. Значит, искренняя и глубокая любовь к святителю Митрофану жила в мятежной душе Петра. Когда почившего отпели и наступило время выносить его гроб – царь сказал своей свите: Стыдно нам будет, если мы не засвидетельствуем благодарности нашей сему благодетельному пастырю отданием ему последней чести, мы сами вынесем его тело. И Петр I на своих плечах нес гроб святителя до усыпальницы. Над могилой архипастыря царь сказал: Не осталось уже у меня такого святого старца.

Двадцать лет воронежская паства была укрепляема мудрыми поучениями и окружена добрыми заботами святителя Митрофана, почитание и любовь к нему укоренились в сердцах людей. Благоговейная память о святом архипастыре передавалась из поколения в поколение. У его гробницы совершались чудесные исцеления. В «Духовном завещании» смиренный старец Божий писал, что кости свои грешные предает матери всех, однако мать всех сыра земля не удержала в себе его тело: Всевышнему было угодно прославить святителя Митрофана нетлением его мощей. Дважды во время переделок в воронежских храмах гроб святого архипастыря переносили с места на место – и оба раза присутствовавшие были изумлены, увидев, что тело его почивает во гробе, словно живое. Наконец, к 1832 году для всех стала очевидна Небесная слава первого Воронежского архипастыря – и настало время церковного его прославления.

Перед самым открытием честных мощей святителя совершилось новое чудо. Собираясь на торжества прославления своего великого предшественника, архиепископ Воронежский Антоний приготовил для облачения его тела роскошные архиерейские ризы. Внезапно он почувствовал слабость во всем теле, так что вынужден был сесть. Затем архиепископ услышал тихие, неведомо от кого исходящие слова: Не нарушай моего завещания. Не сразу поняв смысл знамения, архиепископ Антоний с трудом поднялся и открыл хранилище, где лежали различные одеяния. И тут ему бросилась в глаза схима, незадолго до этого врученная ему неведомой монахиней с предвещанием, что одежда эта вскоре пригодится. Тогда-то архиепископ вспомнил, что святитель Митрофан завещал похоронить его в святой схиме. Взойдя на высоту смирения, святой Митрофан и за гробом пожелал сохранить облик смиренного схимника. Завещание его не было нарушено: честные мощи святого подвижника покоятся в монашеском облачении.

Благодетельствуя воронежской пастве с высот Небесного Царствия, святитель Митрофан не забыл и о своей земной любви к царю Петру I. Церковный писатель и историк Е. Поселянин сообщает: Есть трогательный рассказ, свидетельствующий о духовной связи между святителем Митрофаном и чтившим его Петром. Рассказ этот передан нам одним почтенным лицом, весьма достоверным. Как-то в Петропавловском соборе он встретил человека-простолюдина, усердно молившегося перед гробницею Петра Великого. «Что ты так усердно молишься о нем?» – спросил этот господин. «Вероятно, почитаешь память великого царя?» «Мне повелел молиться о нем святитель Митрофан». «Как так?» «А вот как это было. Я усердствовал в памяти святителя Митрофана Воронежского и часто призывал его в молитве. Однажды во сне я видел святителя, который сказал мне: “Если хочешь мне угодить, молись об упокоении души императора Петра Великого!”».

Так праведники благодетельствуют и за гробом душам людей, которые любили и чтили их.

Царь Петр I был совершенно прав, сказав над могилой святителя Митрофана, что такого святого старца у него уже не осталось. В России в то время было немало святых подвижников и выдающихся церковных деятелей, но такого соцветия добродетелей, каким обладал Воронежский старец Божий: сочетание христианской любви с высочайшим христианским мужеством и мудрой мерностью – не имел никто из тогдашнего русского духовенства. Не нашлось такого архипастыря или пастыря, который сумел бы удержать Петра I от дел, губительных для его души, пагубных для народа, разрушительных для Русской Церкви. Никто не обладал таким соединением любви и мужества, благодаря которому святитель Митрофан понудил царя-реформатора низвергнуть языческие статуи.

Патриарх Адриан был ревнителем русских устоев и обычаев во всей их полноте и одинаково непримиримо относился к любой вводимой Петром I «иноземщине». Новшества на Руси он расценивал так: От пипок табацких (то есть трубок табачных) и злоглагольств люторских, кальвинских и прочих еретиков объюродели. Патриарх сгоряча анафематствовал бреющих бороды. Этого было более чем достаточно для того, чтобы «царь-плотник» проникся к Первосвятителю скрытой ненавистью. Во время расправы Петра I с мятежными стрельцами Патриарх Адриан по древнему праву святителей печаловаться за опальных решил воззвать к царскому милосердию. С образом Богородицы в руках он вошел в застенок, где самодержец собственноручно пытал стрельцов, доискиваясь до корней заговора. Увидев Патриарха, царь закричал на него: 3ачем ты здесь?! Скорее уходи и поставь икону на место! Знай, что я не меньше твоего чту Бога и Его Пречистую Матерь, но мой долг и истинное благочестие обязывают меня заботиться о народе и карать злодеяния, ведущие к общей гибели. Затем Петр I произнес страшные слова: Я думаю, что для Бога нет более приятной жертвы, чем кровь беззаконников, – то было кощунство, хула на Бога Вселюбящего, желающего не смерти грешника, а его покаяния и спасения. После этого Патриарх Адриан уже ни во что не вмешивался: он затворился в своих покоях и покидал их только для совершения богослужений.

Видя «рубку», учиненную Петром I на Русской земле, некоторые архиереи (среди них – и такие замечательные архипастыри, как святитель Димитрий Ростовский, митрополит Иов Новгородский) почли за благо отойти в сторону: удерживаться как от лести, так и от обличения царских грехов, а вместо этого по мере сил и возможностей смиренно работать на ниве Божией. Другие – святители Иннокентий Иркутский и Филофей Тобольский – отправились просвещать языческие племена Севера: внутренняя жизнь Русской Церкви была сдавлена царским гнетом, и великие духом архипастыри искали простора во внешней миссии.

Многие, и очень многие, представители русского духовенства имели мужество для обличения Петра I, но при этом не питали к нему верноподданнических чувств, а зачастую даже считали его царем-антихристом. Таких ожидала расправа. Епископ Тамбовский Игнатий, которого царский шпион застиг за чтением крамольных тетрадей, был лишен сана и сослан на Соловки, митрополит Нижегородский Исаия за сопротивление насилиям чиновников петровского Монастырского приказа – сведен с кафедры, сослан и заточен. Особенно жестоко расправлялся Петр I с духовенством при расследовании «дела» царевича Алексия.

Позднейшие панегиристы царя-реформатора выставляют его сына Алексия вялым недоумком, который неминуемо «погубил бы Петровское дело». Это клевета. Царевич Алексий был умен (сам Петр I писал сыну: Умом тебя Бог не обидел), прекрасно справлялся с поручаемыми ему отцом государственными делами, приветствовал заимствование из Европы полезных для России новшеств (но только полезных: наук, ремесел, искусств, а не чуждых Православию и русскому духу веяний). Он не был столь активен, как Петр I, и это сулило державе в будущем спокойное, без надрывов, естественное развитие. Законный наследник престола, царевич Алексий был надеждой России. Превосходные его дарования украшались глубоким православным благочестием – и на него взирала с упованием та часть русского духовенства, которая была недовольна действиями Петра I. Царевич Алексий пал жертвой интриг темной авантюристки Марты Самуиловны Скавронской, возведенной Петром I на престол под именем императрицы Екатерины I, которая видела в царевиче помеху своей власти и препятствие к возведению на трон ее отпрыска. Царь поддался влиянию Екатерины: первая жена, царица Евдокия, была насильственно пострижена в иночество, а к сыну от первого брака он всегда относился равнодушно. Подвергаемый травле императрицей и придворными, окруженный шпионами, чувствовавший враждебность отца, царевич Алексий был вынужден бежать в чужие края. В Россию он вернулся, когда Петр I поклялся, что любовь между ними будет восстановлена. «Царь-плотник» не сдержал своей клятвы. Даже такой смелый историк, как С. М. Соловьев, умалчивает о подробностях «дела» царевича Алексия. Это было не просто сыноубийство: перед тем, как предать царевича казни, Петр I сам пытал его в палаческом застенке. Ярость Петра накликало на себя и духовенство, смотревшее на его наследника с восторженной надеждой. Среди «главных преступлений» царевича Алексия были названы «беседы с попами и чернецами». По «делу» царевича был подвергнут страшной казни – колесованию – епископ Ростовский Досифей (Глебов). Казнены духовники царевича Алексия и царицы Евдокии протоиереи Иаков, Игнатий и Феодор Пустынный. Митрополит Крутицкий Игнатий (Смола), «уличенный» в переписке с царевичем, был лишен сана и сослан. Митрополита Киевского Иоасафа (Краковского) избавила от казни лишь кончина на пути в Москву, где его ожидало следствие.

После того как скончался Патриарх Адриан, первенствующим иерархом Русской Церкви стал митрополит Рязанский Стефан (Яворский), носивший звание Местоблюстителя Патриаршего престола. Его выдвигал сам Петр I, которому митрополит Стефан казался подходящим соратником. Этот архипастырь обладал выдающимся умом, обширными познаниями и европейским образованием, пламенным красноречием. В течение некоторого времени митрополиту Стефану удавалось если и не удерживать царя от идущих во вред Церкви действий, то хотя бы смягчать такие действия. Однако сохранить доверительные отношения с Петром I митрополит Стефан не смог.

Святителя Митрофана Воронежского за его отношения с царем-реформатором можно назвать церковным дипломатом, но, конечно, «дипломатия» Воронежского старца зиждилась на высокой основе – любви и искренности. Возможно, этих христианских качеств и не хватило митрополиту Стефану.

Да, хранить любовь к Петру I для православного человека было очень трудно. Митрополит Стефан находился не на Воронежской окраине, а в центре державы и воочию видел царские грехи и кощунства, на себе ощущал произвол петровского Монастырского приказа. Митрополит Стефан был ревнитель Православия, неустанно обличавший протестантские ереси. За это его люто ненавидели влиятельные иноземцы из петровского окружения: вокруг архипастыря сплеталась паутина интриг и клеветы. Наконец чаша терпения митрополита Стефана переполнилась. В одной из своих проповедей он воззвал к святому Алексию, человеку Божию, с мольбой о Небесной помощи гонимому царевичу Алексию: О угодниче Божий, не забуди и тезоименинника твоего и особенного заповедей Божиих хранителя и твоего преисправного последователя. Ты оставил еси дом свой, – он такожде по чужим домам скитается. Ты удалился от родителей – он такожде. Ты лишен от рабов, слуг, подданых другов, сродников, знаемых – он такожде. Ты человек Божий – он такожде раб Христов. Молим убо, святче Божий: покрой своего тезоименинника, едину нашу надежду. Тогда же архипастырь произнес слова обличения (правда, запоздалого) по поводу беззаконного развода царя с царицей Евдокией: Море свирепое, море-человече законопреступный, почто ломаеши, сокрушаеши, и разоряеши берега? Берег есть Закон Божий, берег есть – во еже не прелюбы сотворити, не вожделети жены ближняго, не оставляти жены своея.

Петру I немедленно донесли, что митрополит Стефан называет гонимого царевича единственной надеждой, а в адрес царя делает оскорбительные намеки. Петр был разгневан вдвойне, поскольку считал себя благодетелем Рязанского митрополита. После этого митрополит Стефан уже не допускался пред царские очи. Незадолго до своей кончины он сделал последнюю попытку объясниться с Петром I, направив ему письмо с трогательной подписью: Смиренный Стефан, пастушок рязанский. Это письмо осталось без ответа.

Рядом с Петром вырисовывается зловещая фигура архимандрита (впоследствии – архиепископа) Феофана (Прокоповича): место любви и искренности занимает лесть. Вот характеристика этого человека, данная ему историком: Человека, сочувствовавшего всем безусловно его реформам, всегда готового слепо действовать в его видах и ставившего угождение царю выше угождения Христу, Петр нашел в Феофане. Князь М. М. Щербатов пишет: Похвалы Прокоповича, сего честолюбивого архиерея, есть памятник лести и подобострастия монашеского изволению государеву. Архиепископ Феофан не просто потакал царским беззакониям, но и был «скорым пером» Петра I, подводившим под них «идеологическую базу».

Сам монарх-реформатор являлся более практиком, нежели теоретиком: в риторике, философии, богословии Петр I был не силен. Тем вредоноснее оказалось сотрудничество царя с борзописцем, обладавшим хитрым и изворотливым умом, превосходно владевшим стилем и умевшим придавать вид доказательности любым логическим вывертам. Можно предположить, что, увидев свои топорные указы в красноречивом оформлении архимандрита Феофана, Петр I сам убеждался в правомочности этих неправых действий. Можно думать даже, что безудержной лестью и лукавыми советами архимандрит Феофан внушил царю многое из того, что легло затем темным пятном на русскую историю.

По духу и образу жизни архиепископ Феофан был не духовным лицом, а царедворцем, в водовороте честолюбий, доносов, интриг чувствовавшим себя как рыба в воде. Он умел коварно разделываться со своими противниками, священный сан не мешал ему выступать доносителем или судьей в палаческом Преображенском приказе и Тайной канцелярии. Кроме правительственных документов сочинял он и «богословские» работы с сильным душком протестантизма: он заявлял о «праве» любого проповедника произвольно, без опоры на святоотеческие творения толковать Священное Писание. (Это было также созвучно петровским взглядам.) Благодаря своей ловкости архиепископ Феофан удержался на придворных высотах и после смерти Петра I, достиг высшего по тем временам положения в церковной иерархии: получил звание Первенствующего члена Святейшего Синода. Но дым мирской славы рано или поздно рассеивается – перед смертью архиепископ Феофан в ужасе стучал себя указательным пальцем по лбу и твердил: О главо, главо, разума упившись, куда ее приклонишь? Но самым страшным в его жизни было не то, что он сам упивался лжеименным мирским рассудком, а то, что он поил тем же пагубным зельем царя-реформатора. Христианской любовью и христианским мужеством святитель Митрофан удерживал Петра I от греха, но, когда у царя не осталось уже такого святого старца, на смену ему явился недостойный архиерей, лестью и лукавством соблазнявший монарха на грех.

Светло празднуя память святителя Митрофана Воронежского, мы должны выполнить его завет: помянуть любимого Воронежским старцем императора Петра I. Представляется, что лучшим памятованием души царя Петра явится правда о его роли в русской истории. Потомки оказали памяти царя-реформатора крайне дурную услугу, идеализировав его деятельность и вылепив из личности Петра I идола – нечто вроде тех языческих болванов, низвержению которых способствовал святитель Митрофан. Этот смрад мирской славы поныне окружает царя Петра, обволакивая его душу и содействуя увековечению совершенного им зла. Петровским реформам приписывают практически все успехи Российской империи: в науке, культуре, в просвещении и экономике, в усилении военной мощи и международного влияния. Сам «царь-плотник» рисуется неким русским былинным богатырем, но беспристрастному взгляду предстает иная картина.

Петр I вовсе не был былинным богатырем. Это был человек очень несчастный и нравственно искалеченный с детства. Он еще в малолетстве познал ужасы государственной смуты. Будучи десятилетним ребенком, царь Петр видел неистовство стрелецкого бунта, изуверство раскольников, коварство царевны Софьи. Он должен был бояться за свою жизнь: это ожесточило его сердце, сделало безудержными припадки гнева, заразило жаждой неограниченной власти. Полусирота-полубеспризорник, Петр не получил ни нормального воспитания, ни систематического образования. Гувернер-иностранец заманил его в Немецкую слободу – место проживания иностранных специалистов, которых царь Алексий Тишайший отделил от остальной части города из опасения дурного влияния иноверцев на свой народ. В Немецкой слободе вместо истинных наставников и друзей Петр приобрел веселых дружков. Заезжие авантюристы вовлекли молодого царя в разгул и разврат, заразили пороками пьянства и табакокурения. Тогда же Петр I испытал восторг перед западными достижениями и западным образом жизни – восторг, переросший в одержимость. Пристрастие к изысканному импортному блуду помешало Петру оценить безыскусную любовь своей первой жены – прекрасной русской женщины Евдокии Лопухиной, и царь стал добычей авантюристок типа Анны Монс и Марты Скавронской. У Петра были порывы искренней набожности (свидетельства о которых очень тщательно собраны и акцентированы историками), но страсти толкали его на нарушение заповедей Божиих, неумеренное западничество заставляло презирать якобы невежественное русское духовенство, протестантские влияния порождали сомнения в чистоте Православия, властолюбие приводило его к посягательствам на Церковь. Большинство петровского окружения составляли лукавые, своекорыстные люди, потакавшие царским порокам и разжигавшие их в своих интересах. Редко, очень редко Петр I встречал искреннюю любовь к себе, потому-то он так трогательно привязался к любвеобильному святителю Митрофану Воронежскому.

Священное Писание утверждает, что не течет из одного источника сладкая и горькая вода (см.: Иак. 3, 11), и учит нас узнавать дерево по плодам (см.: Мф. 7, 16). Еще на школьной скамье твердили мы миф о петровских благодеяниях России, но каковы в действительности были плоды царствования монарха-реформатора?

Большевистские историки, неустанно клеймившие «проклятое самодержавие», при этом оказались поразительно единодушны с имперским историческим официозом в восхвалении Петра I. В чем причина столь странного «единства противоположностей»? Поэт М. Волошин очень точно замечает: Великий Петр был первый большевик.

В России петровские реформы были как бы генеральной репетицией большевизма: общие признаки обеих эпох проступают весьма явственно.

Петр I вздернул Россию на дыбы с целью «догнать и перегнать 3апад» (известно его изречение: Европа нужна нам только на несколько десятков лет. А после того мы можем обернуться к ней задом). Также и гонка большевистских семилеток и пятилеток шла под лозунгом: «Догоним и перегоним Америку». Обе «форсированные индустриализации», как петровская, так и большевистская, велись посредством подневольного каторжного труда. И обе «индустриализации» почему-то включали в себя рытье «великих каналов», затем оказавшихся несудоходными, – природа подобных насилий не приемлет. Петр I предвосхитил идею большевистского лидера Льва Троцкого о «трудовых армиях», бросаемых по произволу государственной власти на ту или иную «великую стройку». Причем если на большевистской лагерной каторге трудились, страдали и умирали «зеки», официально объявленные преступниками, то большинство трудившихся на петровских каторжных работах составляли ни в чем не повинные крепостные рабы. Плоды петровской «индустриализации» сказались незрелыми и вскоре погибли: почти все основанные им мануфактуры закрылись после смерти «царя-плотника», сохранилась лишь горнорудная промышленность, в которой невольничий труд приносил выгоду. Аналогичен результат «индустриализации» сталинской: к настоящему времени Россия превращена в сырьевой придаток Запада.

Большевистский режим стоил России ста двадцати миллионов жизней. Та же бесстрастная наука статистика сообщает: за время царствования Петра I население России уменьшилось на одну треть. То есть каждый третий русский человек того времени пал жертвой петровских войн, «великих строек», массовых казней или непосильных поборов. С точки зрения даже не религии, а простой человечности это чудовищно. А с политико-экономической точки зрения главным богатством государства с такой огромней территорией, как Россия, является население, и это богатство Петр I растранжирил.

Предвозвестниками большевистского ЧК явились петровские карательные органы – Преображенский приказ и Тайная розыскных дел канцелярия, снабженные таким арсеналом для пыток, которому чекисты могли бы позавидовать. В застенках этих органов не только «петровский Берия» князь Ромодановский, по собственному его выражению, постоянно «кровьми омывался», но и сам «царь-плотник» нередко выполнял функции заплечных дел мастера (даже над собственным сыном). Сталин, при всей его жестокости, до собственноручной расправы над инакомыслящими не доходил.

Крах обеих «индустриализаций», как петровской, так и большевистской, объясняется одинаково: экономический расцвет государства может обеспечить отнюдь не рабский, а только свободный труд. Это справедливо не только для экономики, но и для науки и техники, культуры и искусства. Крепостничество являлось смертным грехом российской власти и главным тормозом на пути развития державы. Среди имперских идеологов находились даже заявлявшие, будто русский народ якобы добровольно принял крепостную зависимость, поскольку Россия во все века была осажденной крепостью, – чудовищная нелепость! Бывший во время малолетства Петра I фактическим правителем России князь Василий Голицын вынашивал планы отмены крепостного права, но царь-реформатор не только не отменил введенное святоубийцей Борисом Годуновым крепостное рабство, а еще и усугубил его: это казалось «удобным» для воплощения идеи «трудовых армий». Впоследствии положение крестьянства, составлявшего большинство русского народа, стало еще плачевнее. Кормление знати за счет труда крепостных имело хоть какой-то смысл, пока знать выполняла воинские или государственные обязанности. Но указ Екатерины II о вольности дворянства совершенно обессмыслил крепостное право. Петр I, увязнув в кругу материалистических интересов, именовал церковные имения тунегибельными (то есть пропадающими зря). Но истинно «тунегибельными» сделались после Екатерининского указа дворянские поместья: последовали ужасы крепостных гаремов, насильственного разлучения крепостных родителей и детей, жен и мужей, издевательств бар-тунеядцев над безответными крепостными рабами. Крепостничество не только вызывало справедливое негодование лучших представителей образованного слоя России, но и служило сильнейшим аргументом антимонархической и антигосударственной революционной агитации. Долгожданная отмена крепостного права, осуществленная Александром II Освободителем, привела к небывалому расцвету Русской державы. После Александровой реформы Россия, выражаясь нашим современным языком, походила на самолет с вертикальным взлетом: столь стремительны были ее успехи в экономике, науке, технике, литературе, изобразительном искусстве. Отсюда с очевидностью следует: крепостническая политика Петра I задержала развитие Русского государства на полтора столетия. В начале XX века без всяких «форсированных индустриализаций» Россия была близка к тому, чтобы сделаться самой могущественной и богатой страной в мире. Этот расцвет был сломлен революционной бурей, произросшей из посеянных Петром I ветров западного вольномыслия. Большевики повторили петровский опыт использования рабского труда – как заключенных, так и закрепощенного (лишенного паспортов и права выезда из родных селений) крестьянства. Результат большевистских методов – отсталую промышленность и разрушенное сельское хозяйство – мы видим в наши дни.

Петра I представляют создателем военной мощи империи, но и это всего лишь миф. Попытки «морелюбивого» царя выйти к действительно нужным России берегам Черного моря потерпели неудачу. За победу в бездарной войне с маленькой Швецией огромная Россия заплатила баснословно высокую цену – человеческими жизнями и экономическими ресурсами. При этом гордость и услада «царя-плотника» – построенный им флот сыграл в Северной войне ничтожную роль, победа была достигнута в сухопутных сражениях. После смерти Петра I его флот не получил применения, обветшал и разрушился в портах. Военного могущества, позволившего русской армии одерживать победы над войсками гениального полководца Фридриха Великого, Россия достигла лишь при императрице Елисавете – доброй православной монархине, никаких особых реформ не проводившей. Указанный Петром I путь военной экспансии на Запад привел в Россию «троянских коней»: Польшу, постоянно восстававшую против российской имперской власти, и Финляндию, имевшую автономное управление и укрывавшую на своей территории российских заговорщиков всех мастей – от террористов до большевиков. А в наше время борьба Литвы, Латвии и Эстонии за самостоятельность послужила «взрывным запалом» для распада СССР.

В заслугу Петру I ставят введение в России западного просвещения. Однако заимствовать полезные навыки в науках, искусствах, ремеслах московские государи стремились еще со времен великого князя Василия Темного. При царе Алексии Тишайшем Немецкая слобода (где воспитывался Петр I) была уже весьма многолюдна. Лихорадочное западничество Петра I внесло в это естественное течение элемент надрыва: «царь-плотник» не столько прививал к российскому древу полезные западные ростки, сколько в бессмысленном запале рубил живые корни русских обычаев и русской духовности. Смешно говорить о «просветительном значении» таких петровских реформ, как бритье бород или введение иноземной одежды. Но последствия брадобрития и переодевания были не смешны, а страшны. По признанию любимца Петра Франца Лефорта, мысль об «иностранизации» облика русских вельмож была внушена Петру его иностранными приближенными: русский народ относился к иноземцам настороженно, а после «реформирования бород и одежд» они могли как бы раствориться в российском правящем слое. Но кроме этого ожидаемого эффекта произошло гораздо более серьезное явление: резкое различие облика, а затем и языка (со времен Екатерины II русская знать лучше говорила по-французски, чем по-русски) отчуждало правящий слой от народа – дворянство в собственном Отечестве сделалось как бы особой нацией, не понимающей ни жизни народной, ни духа народного. (Подобное формирование государства, хотя и по иному поводу, Л. Н. Гумилев называет химерой.) Петровское просвещение сводилось к выучке специалистов для военных и промышленных нужд: после смерти реформатора образование этого рода заглохло и было восстановлено лишь Александром I Благословенным. Затея Петра I развивать в России фундаментальные науки закончилась ничем: в основанной им Санкт-Петербургской Академии все ученые, кроме выпускника Московской Славяно-греко-латинской Академии М. В. Ломоносова, были иностранцы, не желавшие брать русских учеников.

Истинной просветительницей русского народа испокон веков являлась Церковь. Так и «мать русской школы», Московская Славяно-греко-латинская Академия, дававшая и богословское, и светское образование, была основана царем Феодором Алексеевичем, а взлелеяна попечением Патриархов Иоакима и Адриана. Но Петр I, ограбив и ввергнув в нищету Церковь, лишил ее средств для осуществления народного просвещения. Из-за денежной скудости повсюду закрывались епархиальные школы. Святитель Ростовский Димитрий, вполне лояльно относившийся к Петру I , однажды в личном письме все-таки не удержался от горького сетования: Я, грешный, пришедши на престол ростовской паствы, завел было училище греческое и латинское, ученики проучились года два или больше и уже начали грамматику разуметь недурно. Но попущением Божиим скудость архиерейского дома положила препятствие. Питающий нас (то есть царь. – А. В.) вознегодовал, будто много издерживается на учителей и учеников, и отнято все , чему дому архиерейскому питаться. (Можно себе представить, какое созвездие высокообразованных талантов могло выйти из загубленной Петром I школы великого святителя Димитрия – составителя боговдохновенных Житий святых, ставших любимым чтением русского православного народа.)

Патриотическое пожелание Петра I «обернуться задом к Европе» после извлечения из нее надлежащей пользы не исполнилось. Западничество поглощало умы российских верхов, точно трясина финских болот, на которых «царь-плотник» выстроил свою столицу. Из «окна в Европу», прорубленного Петром I, полились в Россию большей частью не чаемые научно-технические знания, а ересь, полубезбожное вольномыслие и прямое безбожие, распущенность нравов и презрение к собственному Отечеству. Профранцузский высший свет со времен Екатерины II увлекался не строительством кораблей и мануфактур, а парижскими модами и «галантным» развратом, кощунственным острословием Вольтера и разрушительными теориями французских энциклопедистов. С того же Запада были занесены в Россию гибельные семена революционных идей: от «бомбизма – терроризма» и до марксизма. По западным рельсам проследовал в русскую державу «большевистский консерв» – пломбированный вагон, везущий Ленина и Троцкого вместе со сворой других будущих «режиссеров революции». Так и в наши дни через то же «западное окно» льется на многострадальную Русскую землю грязевой поток – наживы, блуда, насилия, бездуховного комфорта.

Все вышеназванное зло, причиненное России деятельностью Петра I, могло бы быть изжито и преодолено православным народом в ходе истории, если бы топор «царя-плотника» не врубился в духовные корни Святой Руси, не искорежил каноническое устроение Русской Церкви.

Подобны шабашам большевистских воинствующих безбожников были петровские «всепьянейшие шутейные соборы» – глумление пьяного монарха над православным духовенством и церковными обрядами. Атеисты заявляли, что борются с суевериями, – так и Петр I издал указы о запрете крестных ходов и упразднении часовен, воздвиг гонение на колокола: прекрасные обычаи Святой Руси, возвышающие души верующих, казались ему суевериями, за которые перед иноземцами стыдно. Но все это были только «цветочки» по сравнению с ядовитыми «ягодками», которыми Петр I на века отравил жизнь Русской Церкви.

Большевики сделали атеизм государственной религией. До такого Петр I не дошел: он был человек верующий, да и понимал, что при попытке «упразднить» Православие возмущенный народ Божий немедленно сметет его с престола. Но сознание Петра было заражено западными влияниями: приземленным протестантизмом и «стихийным материализмом». Царь-реформатор стремился из всего извлечь земную пользу: ему было недоступно понимание таинственной природы Церкви Христовой и главенствующего значения духовности даже в этом мире. Почитая себя православным, Петр I одобрительно отзывался о западном ересиархе Лютере. Но, видимо, гораздо сильнее, чем пример Лютера, повлиял на Петра I совет английского короля Вильгельма III Оранского, который рекомендовал русскому монарху по англиканскому образцу объявить себя главой Церкви. В сущности, именно так Петр I и поступил.

Англиканство есть классический пример цезаропапизма – ереси, заявляющей, что государственная власть во всех отношениях выше духовной. Монарх-цезаропапист подавляет Церковь и силится подменить ее собственной особой. Именно таким предстал Петр I на заседании Святейшего Синода, когда в ответ на просьбу архипастырей дозволить им избрать законного Первосвятителя царь выхватил из ножен кортик, ударил себя кулаком в грудь и в бешенстве закричал: «Вот вам Патриарх!».

После кончины Патриарха Адриана «царь-плотник» отсрочил выборы нового Предстоятеля Русской Церкви под предлогом шведской войны: дескать, волнения военного времени мешают ему рассудительно подойти к столь важному делу. Местоблюстителем Патриаршего престола был назначен митрополит Стефан (Яворский). Однако царским произволом и Патриарший Местоблюститель был лишен каких бы то ни было прав в управлении Церковью, кроме права подавать советы царским чиновникам.

В 170I году Петр I восстановил Монастырский приказ – организацию, явившуюся (как и последующая синодальная обер-прокуратура) предшественницей большевистского Совета по делам религий (пресловутого СДР). Мирянину, боярину Мусину-Пушкину было поручено «сидеть на Патриаршем дворе в палатах и писать Монастырским приказом». Это светское учреждение получило право распоряжаться всеми церковными имениями и доходами. По архиерейским домам, монастырям и приходам были разосланы мирские чиновники – «контролеры»: приказные, стряпчие, подьячие. Так в церковном управлении было посеяно крапивное семя имперской бюрократии, получившее плачевную известность своей недобросовестностью, лихоимством, взяточничеством. Монастырский приказ ведал назначением архиереев на кафедры, контролировал назначения и перемещения приходского духовенства. (Большевистский СДР также довлел над священнослужителями своими регистрациями, но все же, в отличие от петровского заведения, не назначал на церковные должности в приказном порядке.) Глава «монастырских приказных» Мусин-Пушкин заведовал даже правкой книг Священного Писания, печатавшихся в Патриаршей типографии.

В 172I году «плотничий топор» Петра I обезглавил Русскую Церковь: царь отменил Патриаршество. Попран был священный канон Вселенского Православия: епископам каждого диоцеза (области) надлежит знать первого из них. Сам титул Патриарх всея Руси раздражал Петра I с его безмерным властолюбием. Монарх-реформатор соблазнился проектом протестантского ученого Лейбница, рекомендовавшего учредить в России систему министерств (коллегий), и в их числе – Духовную коллегию для управления религиозными делами. Услужливый архиепископ Феофан (Прокопович) по царскому заданию составил соответствующий документ – «Духовный регламент». Петр I отправил на сбор архиерейских подписей под этой антицерковной бумагой некоего полковника Давыдова, дав ему зловещий наказ: а буде кто подписыватца не станет, то у того взять на листе за рукою, какой ради притчины оной не подписываетца. «Неподписантам» предстояло давать дальнейшие объяснения в застенках Тайной розыскных дел канцелярии. Исповедников не нашлось: свои автографы под регламентом поставили все опрошенные, в их числе и митрополит Стефан (Яворский). Так начался синодальный (сиречь – цезаропапистский) период истории Русской Церкви, когда искажен был канонический строй церковной жизни. По словам святителя Московского Филарета, в этих условиях Русскую Церковь спасло лишь то, что Духовную коллегию, которую у протестанта перенял Петр, Провидение Божие и церковный дух обратили в Святейший Синод. К этому должно добавить, что в порабощенной имперской властью Русской Церкви Промысл Господень поставил великих иерархов, таинственно являвшихся как бы Местоблюстителями Престола Патриаршего: среди них – святитель Филарет (Дроздов), митрополит Платон (Левшин), священномученик Владимир (Богоявленский).

Поработив Церковь, Петр I не преминул ввергнуть ее в нищету и до полукрепостного состояния унизить ее служителей. В петровской Табели о рангах священники Божии объявлялись одним из низших общественных сословий, лишь на ступеньку выше крепостных крестьян. Выход из духовного сословия и вступление в него делались почти невозможными: сыновьям священнослужителей предлагался узкий выбор – принимать сан или идти в солдаты. Это было надругательство над Таинством Священства. Божественное призвание пастырства приравнивалось к «низкосортной профессии», к которой дети духовенства приневоливались против собственного желания. (Не случайно, когда Духовные семинарии были раскрепощены, из числа семинаристов вышли самые отъявленные революционеры, в их числе – Сталин.) Как любой представитель низших сословий, священник мог подвергнуться публичному телесному наказанию – духовных отцов стали пороть кнутом на глазах у их паствы. Казалось бы, что может быть безобразнее такого глумления над священным саном? Но было и еще худшее. Некогда Петр I при своем беззаконном разводе с царицей Евдокией не задумался попрать Таинство Брака, а в «государственных интересах» он предал поруганию Таинство Исповеди. В одном из приложений к «Духовному регламенту» священникам предписывалось доносить в Тайную канцелярию об исповедуемых их прихожанами противоправительственных замыслах и мнениях – царь приказывал пастырям нарушать тайну исповеди. Петровский указ возводил стену недоверия между пастырями и паствой, заставлял людей таиться даже от отцов духовных и вязнуть в нераскаянных грехах, вселял в сердца недобрые чувства к духовенству, заставляя подозревать в каждом священнике сыскного агента. Это петровское новшество не привилось: служителей алтаря, готовых из верноподданничества нарушить священный долг, почти не находилось, однако репутация духовенства была запятнана. (Также и организованная либералами и эмигрантским зарубежьем клеветническая кампания по поводу «связи Церкви с КГБ»  во времена большевизма доселе не подтверждена ни одним документальным свидетельством, но правило темных сил: лги больше, что-нибудь да прилипнет.)

Подобно большевикам с их кампанией по изъятию церковных ценностей, Петр I провел «экспроприацию» имущества Церкви, пожертвованного ей благочестивым народом. Отбиралось в казну более половины угодий архиерейских домов, монастырей, приходов, оставленные Церкви владения обкладывались непосильным налогом (оброком): по этому налогу скапливались огромные недоимки – с соответствующими судебными последствиями для недоимщиков. Ранее архипастыри и пастыри как воспитатели народа получали от государства жалованье деньгами и хлебом (ругу). «Царь-плотник» урезал ругу до мизерных размеров: без чего прожить невозможно. Церкви стало не на что ни строить новые, ни ремонтировать имеющиеся храмы, монастырям любая строительная деятельность вообще была запрещена (в точности так же действовал и большевистский СДР, накладывавший запрет на церковное строительство). Крайняя нужда отторгала духовенство от исполнения его священных обязанностей. Современник петровского царствования крестьянский писатель Иоанн Посошков свидетельствует: Попы ныне ничем от пахотных мужиков неотменны: мужик за соху – и поп за соху, мужик за косу – и поп за косу. Понеже, аще пашни ему не пахать, то голодну быть; где было идти в церковь на славословие Божие, а поп пойдет с мужиками овины сушить, где было обедню служить, а поп пойдет с причетниками хлеб молотить, а паства духовная остается в стороне. Русское приходское духовенство (особенно сельское) со времен Петра было принуждено влачить полунищенское существование.

К монастырям, оплотам русской духовности, Петр I относился с презрением и теснил их всячески. «Царь-плотник» считал иноков бездельниками, заявляя: Нынешнее житие монахов точию вид есть и понос от иных законов, понеже большая часть тунеядцы суть... А что говорят – молятся: то все молятся. Что за прибыль обществу от сего? Приземленному мировосприятию «царя-плотника» был недоступен смысл иноческого труда и подвига – молитвы за весь мир – таинственной духовной силы, удерживающей и государства, и народы, и весь мир от падения в бездну. Оскудение монастырей и уничтожение их при Петре I и еще в большей степени при Екатерине II надломило этот столп Православной России и облегчило торжество большевистского воинствующего безбожия. Петром I, стремившимся извлечь из святых обителей утилитарную пользу, была введена практика заточения в них политических заключенных, превращения монастырей в приюты для отставных солдат или дома для умалишенных. (Точно так же большевики с особым глумлением устраивали в монастырских зданиях каторжные лагеря или психиатрические клиники.) Незадолго до своей смерти Петр I издал указ о «реформировании» святых обителей Москвы: Чудов, Вознесенский и Новодевичий монастыри предназначались под дома престарелых, Перервинский – под школу, Андреевский – под приют для подкидышей.

Когда подрывные силы стали расшатывать основы Российской Империи, порабощенная, ограбленная, униженная Русская Церковь не имела средств для надлежащего воспитания народа в Законе Божием, включающего и воспитание верноподданнических чувств. А любое мирское мировоззрение (в том числе и монархическое) не способно заполнить духовную пустоту в человеческих душах. Имперская идеология, которую Петр I поставил выше Святого Православия, оказалась неспособной противостоять революционной агитации. Отсюда проистекла катастрофа 1917 года, приведшая к уничтожению империи и поставившая на край гибели весь русский народ.

Попытка втиснуть Всеобъемлющую Вселенскую Истину Божию в жалкие рамки государственной доктрины – вот, пожалуй, самое кощунственное, самое пагубное из всех антицерковных действий Петра I. При всех своих личных глумливых выходках царь-реформатор в изданных им законах представляется как бы ревнителем веры. Вводится смертная казнь за раскол, за перемену вероисповедания, а за богохульство надлежит «язык прожечь и голову отсечь». Под угрозой наказания за невыполнение предписывается регулярная исповедь и причащение (такое положение сохранялось вплоть до падения империи). По виду – это забота об охране Церкви, по сути – надругательство над Святым Православием. Живая вера подменялась страхом перед полицейскими мерами, проповедь Христовой Любви – угрозами и казнями. Петр I силился превратить Церковь в одно из своих министерств, а Православие сделать одним из отнюдь не первостепенных элементов имперской идеологии. Религию любви к кротости – Христово Православие – подменяли и представляли жестоким и властным политическим культом. В этом смысле большевистская «государственная религия атеизма» есть явление того же порядка, что и петровское «огосударствление веры». По поводу царских гонений на раскольников римо-католики заявляют даже о якобы существовавшей в России православной инквизиции. Нет! Насилие, инквизиционные методы совершенно чужды Православной Церкви – инквизиция есть родовой признак двух зеркально отражающих друг друга ересей: папоцезаризма (церковного посягательства па мирскую власть) и цезаропапизма (посягательства мирских правителей на власть духовную).

Гонения на раскольников были начаты в России монархической властью и велись по политическим мотивам – не за веру, а за нападки на царя Алексия Тишайшего. Петр I, свирепо преследовавший всех инакомыслящих, в том числе и раскольников, еще ужесточил эти гонения, и в то же время сам царь являлся главным разжигателем раскола, поскольку сеял в народе страшный соблазн. Еще святитель Митрофан Воронежский говорил: Не прилично государю православному ставить языческие болваны и тем соблазнять простые сердца народа. А многие выходки Петра были куда хлеще установки античных статуй. Какие чувства могли родиться в простых сердцах, когда по городским улицам с гиканьем и похабными песнями мчался «всепьянейший шутейный собор» – пьяные вельможи, наряженные в архиерейские и священнические ризы, во главе с самим царем? Чем иным, как не бесовскими игрищами, могли видеться простому верующему народу петровские ассамблеи, окутанные спиртными испарениями и табачным дымом, где плясали полуобнаженные по западной моде женщины. Ничего подобного на Святой Руси не видывали. Разве не правдоподобной могла показаться простым сердцам раскольничья легенда о «царе-антихристе» и о том, что вместе с царем пала и вера, а Истину Божию хранят только ревнители старины? Раскольничьи фанатики кричали, что умрут за единую букву аз, – Петр I дал раскольничьим агитаторам еще немало «букв», то есть веских поводов к критике «официальной религии». А гонения на раскольников только укрепляли их позиции, создавая вокруг них притягательный для христианского сознания ореол мученичества. (Неправедное, «черное» мученичество есть одно из коварнейших изобретений диавола: «мучениками» представлялись и заговорщики – декабристы, и вся позднейшая революционная нечисть от «бомбистов-террористов» до большевиков.) Если раскол не сумел взорвать Русскую Церковь, то это произошло не благодаря правительственным преследованиям раскольников, а вопреки таким преследованиям. Внутренняя ущербность раскольничьего мировоззрения привела к тому, что сам раскол распался на множество «бестолковых толков» и «несогласных согласий». Кривда раскола сделалась ясна подавляющему большинству русского народа Божия. Благодаря увещаниям Церкви вновь привилась к древу Святого Православия сохранявшая живые соки ветвь старообрядчества – единоверцы.

Теперь писатель А. И. Солженицын призывает Русскую Православную Церковь каяться в грехе гонений на старообрядчество. Выдающийся литератор, специалист по истории революции и большевизма демонстрирует полное незнание истории раскола и непонимание церковной истории, вносит дополнительный элемент смуты в без того смутную духовную атмосферу современности. Церковь призывают каяться в грехах российского цезаропапизма, от которого она страдала более, чем кто бы то ни было еще, в противостоянии которому знала своих мучеников и исповедников. Да будет известно А. И. Солженицыну, что Русская Церковь никогда не соучаствовала в преследовании раскольников властью имперской, а во многих случаях пыталась смягчить участь гонимых, всегда заботилась прежде всего о вразумлении заблудших и возвращении их в лоно Матери-Церкви. И перед кем нас призывают каяться те, кто идеализирует старообрядческий раскол? Перед расколоучителями, ввергшими в вечную гибель тысячи и тысячи малых сих? Перед протопопом Аввакумом, остервенелым хулителем Матери-Церкви, имевшим, по собственному выражению, обычай лаять от Писания (так употреблял вождь раскола Учение Божественной Любви – «лаял» от Него)? Или перед клятвопреступником Никитой Пустосвятом, замышлявшим убийство Патриарха и всего Священноначалия Русской Церкви? Или нам прикажут каяться перед изуверскими раскольничьими сектами: духоборцами, хлыстами, скопцами? Вообще все «беспоповские» ответвления раскола представляют собою самый заурядный протестантизм – так почему бы заодно не покаяться нам перед лютеранами? Вот только в чем? Дело ведь не в каких-то «исторических грехах»: речь – о спасении человеческих душ, которые раскол и ересь затягивают в адскую бездну. Церковь всегда готова была протянуть руку спасения заблудшим, но что делать, если раскольники плюют в эту милосердную руку? С единоверцами у Русской Церкви нет никаких разногласий: никто не мешает им сохранять милые их сердцу обряды (еще у истоков раскола говорил староверам Патриарх Иоаким: креститесь, как хотите) – и мы едины с ними в молитве и в принадлежности к Православию Вселенскому. Но вот к чему привела попытка митрополита Сергия (Страгородского) сделать шаг навстречу «беглопоповцам» – секте, «иерархия» которой имеет совершенно беззаконное, противоканоническое происхождение? Эти «ревнители старины» (и нарушители священных канонов Православия) тут же лукаво перетолковали слова митрополита на свой лад, начали кричать, что Церковь будто бы признала свою неправду (то бишь «покаялась»), – и этой ложью соблазнять православных к вступлению в их секту. Так что гениальному писателю А. И. Солженицыну, как и всем подобным ему интеллектуалам, следует все-таки поосторожней высказываться по вопросам церковной жизни и церковной истории.

В нынешних церковных и околоцерковных кругах многие умы занимает теория симфонии – гармонии отношений Церкви и монархии, обеспечивающей расцвет православной державы. Нет спора: симфония, при которой добродетельный монарх благотворит Церкви и охраняет ее от внешних врагов, а Церковь освящает и благословляет дела государственные, представляется идеальным общественным устройством. Случаи симфонии были в истории: Византия при святом равноапостольном императоре Константине и ряде других благочестивых кесарях, Россия при святом равноапостольном Великом князе Владимире, при благоверном Великом князе Иоанне Калите и святителе Московском Петре, при святом Великом князе Димитрии Донском и святителе Алексии Чудотворце, при Великом князе Василии Темном, при царе Феодоре Иоанновиче и святом Патриархе Иове, при царе Михаиле Романове и Патриархе Филарете (Романове), при царе Алексии Тишайшем и Патриархе Никоне до учреждения Монастырского приказа, при царе Феодоре Алексеевиче и Патриархе Иоакиме. Но на этом наш перечень обрывается резко, ибо симфония немыслима в условиях цезаропапизма, когда монаршим произволом искалечено каноническое устроение Церкви. По молитвам преподобного Серафима Саровского Милосердный Бог даровал России в XIX веке благочестивых монархов с прекрасными душевными качествами, но родимые пятна цезаропапизма въелись к тому времени уже слишком глубоко. Ни один из этих императоров не освободил Русскую Церковь из оков, не вернул ей насильственно отнятое Патриаршество, не задумался над тем, на что посягает, подписывая очередной указ об архиерейском назначении, не отказался от кощунственного звания крайнего судии Церкви.

Крупнейший идеолог симфонии, архиепископ Серафим (Соболев), при всей своей пламенной приверженности монархизму, отмечает: Даже в мусульманской Турции не было таких гонений на Церковь и духовенство, как в России при Петре I, Анне Иоановне, Екатерине II. Но даже архиепископ Серафим, при всей своей добросовестности, считает, что цезаропапизм мог быть где-то еще: в Византии, в Англии, но только не в России... Увы! это было в России, и цезаропапизм терзал Русскую Церковь на протяжении всего синодального периода, продлившегося около двух столетий.

Для оценки петровского тоталитарного режима некоторые исследователи предлагают термин «абсолютизм». Но нас интересует прежде всего не политическая, а церковная сторона «реформы», учиненной Петром I в Церкви, которую с совершенной очевидностью можно назвать введением цезаропапизма. «Правда воли монаршей» – документ, вышедший из-под пера архиепископа Феофана (Прокоповича) по поручению Петра I, является декларацией, утверждающей ответственность монарха лишь перед Самим Богом, неограниченную власть монарха над Церковью и неподсудность монарших грехов Церкви Божией. Что это, если не манифест цезаропапизма? В текст архиерейской присяги было введено признание царя крайним судией Церкви ( то есть монарх тщился подменить собою Самого Христа аналогично тому, как папа Римский при папоцезаризме), – и это цезаропапистское кощунство сохранялось вплоть до падения Российской империи! Естественно, узурпация монархией духовной власти привела к попранию священного принципа соборности: ни одного Поместного, ни даже Архиерейского Собора не было в России за весь синодальный период. Цезаропапизм довлел над нравственностью архиереев. Наряду с великими исповедниками и страстотерпцами в борьбе с цезаропапистской ересью – такими, как святители Арсений (Мациевич) и Феофилакт (Лопатинский), и обличителями монарших грехов, подобными архимандриту Фотию (Спасскому) и священномученику Владимиру (Богоявленскому), – среди архиереев появлялись не Божии угодники, а угодники правящего монарха или даже «царского ока» – синодального обер-прокурора. (Так митрополит Антоний (Храповицкий) в угоду обер-прокурору В. К. Саблеру обещал поставить в архиереи хоть борзого кобеля.) А тем временем российская западническая «образованщина» кричала об «омертвении» Церкви. Русская Церковь стенала в цезаропапистском рабстве, и только никогда не угасавшая на Русской земле праведность спасала ее от духовной гибели. Эту сокровенную святость якобы «омертвевшая» Церковь Российская явила миру в годину лютейших большевистских гонений, просияв невиданным с первохристианских времен созвездием новомучеников и исповедников Христовой Истины.

После февральской революции I9I7 года Священноначалие Русской Церкви совершило «грех февраля». Все виднейшие иерархи, кроме митрополита Макария (Невского), направили приветствие революционной клике. В числе подписавших этот греховный документ были и святой Патриарх Тихон (Белавин), и будущие страстотерпцы и исповедники – святители Владимир (Богоявленский), Агафангел (Преображенский), Арсений (Стадницкий) и многие другие, и будущие лидеры эмигрантского церковного зарубежья и «ярые монархисты» – митрополиты Антоний (Храповицкий) и Анастасий (Грибановский). Совершен был грех против верности монархической власти. Но можно понять чувства архиереев: с падением империи Церковь освобождалась от цезаропапистского ига, – казалось, что она обретает долгожданную свободу.

Почему Российская держава не одержала в Первой мировой войне победу, которая по всем военным расчетам казалась уже выигранной? Внешние, мирские причины очевидны: эта победа была «украдена» действиями внутренних подрывных сил, предательством военно-чиновничьих верхов, интригами «мировой закулисы». Но, как говорят святые отцы, сатана и когтем не может шевельнуть без воли Божией. Так почему Всевышний попустил, чтобы Россия вместо величайшего державного торжества в своей истории рухнула в революционную пропасть? Вот одна из причин тому. В случае победы при переделе мира России должны были достаться Константинополь и обширные территории Малой Азии. В предвкушении этого на заседании Святейшего Синода по предложению будущего отступника обер-прокурора В. К. Саблера было принято постановление: великие древние Патриархаты Константинопольский и Антиохийский подчинить Русской Церкви (то есть ее «обер-прокуратуре») на правах епархий. Духовный смысл этого постановления воистину ужасен: российский цезаропапизм поднимал руку на Вселенскую Соборную Церковь, но Промысл Божий не допустил беззакония.

Тех, кто с излишней страстностью увлекается теорией симфонии, необходимо предостеречь от впадения в цезаропапизм, от возвышения монархического идеала над Святым Православием. По этому поводу Святейший Патриарх Алексий II заметил: Нас упрекают за то, что мы отказываемся признать монархию церковным догматом. Действительно, необходимо внести ясность. «Кодекс Юстиниана», на котором основывается теория симфонии, никогда не являлся ни догматом, ни каноном Православной Церкви. Симфония есть прекрасная мечта, порою сбывавшаяся в истории – как редкий дар Божий народу, преуспевшему в благочестии. Пока русский народ не опамятовался после десятилетий богоборческого насилия, не преодолел нынешнюю духовную смуту, не обратился истинно и глубоко к Матери-Церкви, на какую симфонию можно всерьез надеяться? Но ныне некоторые ревнители-монархисты объявляют симфонией весь имперский период. Да упаси нас Господь от «симфоний», какие были в петровско-аннинско-екатерининские времена! Эдакий монархизм может довести и до приветствий антихристу, который тоже явится монархом, причем всемирным.

По слову Священного Писания, человек, чьи добрые дела устоят, получит награду в вечности, а чьи разрушатся – тот тоже может спастись, хотя и как из огня. У Петра I имелись добрые качества: он искренне хотел блага России, много трудился на своем веку, были у него и идущие от сердца порывы к Всевышнему. Милосердие Вселюбящего Господа неизреченно и безгранично. Засим: выполним завет святителя Митрофана Воронежского и помолимся об упокоении души раба Божия Петра Алексеевича Романова.

Возлюбленные о Господе братья и сестры !

Апостольская заповедь царя чтите, которую так свято выполнил любвеобильный святитель Митрофан, была провозглашена еще в те времена, когда царствовали языческие императоры, лютые гонители христианства. И общество святых, каковым являлись первые христиане, искренне и чистосердечно молилось о мирских правителях, хотя те и являлись палачами верных. В те же времена христианские богословы обращались к кесарям-гонителям с апологиями, свидетельствующими о верноподданических чувствах последователей Спасителя. Во все века верность законной власти, искреннее отношение, уважение и любовь к ее носителям являлись высокими христианскими добродетелями. Святитель Митрофан Воронежский являет нам образец того, как искренняя любовь христианская склоняет правителя на милость к Церкви и верующим.

Мы с вами живем в Средней Азии, в государствах, правители которых придерживаются иной веры, чем наша. Но разве не вдвойне обязаны мы им признательностью и благодарной любовью, видя, как помогают они православной епархии созидать храмы и Духовные центры, как чутко относятся к нашим духовным нуждам, как оберегают мир и доброжелательность, драгоценные для всех живущих в этом необъятном краю? В притче о милосердном самарянине Сам Христос Спаситель учит считать своими ближними, любить, как самих себя, тех, кто оказывает нам милость. Так да будут искренни наши гражданские чувства, наша верность законным правителям, да будут горячи и чистосердечны наши молитвы о властех и воинстве стран сих.

Святитель Митрофан Воронежский учит нас мерности – мудрой умеренности в словах, делах и поступках, терпеливому и терпимому, любовному отношению к людям. Угодник Божий призывает нас видеть в каждом человеке его лучшие черты, на каждого смотреть с любовью христианской: ведь в каждой душе сокрыт святой образ Божий и за всех излил на Кресте Пречистую Кровь наш Спаситель.

Но учит нас святой Воронежский старец и тому, что есть предел христианской терпимости: для душевного спасения необходимо бегать злаго, а порой – и противостать злу мужественным обличением. Святитель Митрофан не устрашился исповедать чистую веру свою и обличить страшного во гневе царя – так и мы должны безбоязненно в любых обстоятельствах исповедовать свою веру во Христа Господа, называть грех – грехом, ложь – ложью, мерзость – мерзостью, каково бы ни было на этот счет «общественное мнение».

Во все дни хранил святитель Митрофан память смертную и был готов дать ответ Всевышнему за земные дела свои потому кончина его была блаженной, душа его вселилась в Царство Божие и даже тело просияло нетлением. И нам надлежит постоянно помнить, что в этом мире нам отмерен лишь краткий испытательный срок, что все наши земные удовольствия и имущества обратятся в ничто, что неминуемая смерть может настигнуть нас в любой миг – и вековечное горе нам, если мы окажемся беззаконниками, и вечное счастье тем, кто провел земную жизнь в благочестии.

В наше время духовных смут и липких соблазнов нам особенно необходимы примеры жития таких угодников Божиих, как святитель Митрофан Воронежский, сквозь смуту своего века пронесший незапятнанной смиренную свою душу. Воззовем же к этому любвеобильному святому Небожителю: О крепций наш заступниче и молитвенниче, всехвальный святителе Божий и чудотворче Митрофане! Споспешествуй, яко отец чадолюбивый, и нам понести иго Христово во благодушии и терпении. Аминь. 

Назад / Содержание