ТОЛКОВАЯ БИБЛИЯ А.П.Лопухина

Назад◦Оглавление◦Вперед

### ГЛАВА XXV.

##### Притча о десяти девах (1 —13) и талантах (14—30). Пророчество о страшном суде (31—46).

1. Слово тогда (τότε) указываете здесь на время, когда придет Сын Человеческий. Разумеется преимущественно (но не исключительно) Его окончательное пришествие для суда пред концом или в конце мира. Τότε служит также связью с предшествующею речью и указывает на ее продолжение. Спаситель продолжал говорить Своим ученикам на горе Елеонской, в виду Иерусалима. Визелер определяет время во вторник, 14 апреля, 12 нисана 783 г. от основания Рима. — Царство Божие не может, конечно, быть подобно десяти девам, — это только особенный оборот речи, как в XIII, 24 и др., и значит, что царство небесное подобно всем обстоятельствам, изложенным в притче, в которых принимали участие десять дев. То же, что случилось с десятью девами, вышедшими на встречу жениху, бывает или будет и в царстве, учрежденном Спасителем. Все без исключения члены этого царства, верующие и неверующие, или только слышавшие о Христе, могут походить на десять дев. С чрезвычайною точностью и краткостью, всего в восемнадцати отдельных словах (на греч.), здесь охарактеризована личность каждого человека, состоящего членом Христова царства или вообще имеющего какое-либо отношение ко Христу. Число десять избрано, по-видимому, не произвольно; потому что в речи, в высокой степени художественной и жизненной, не могло быть ничего произвольного и случайного. Но объяснить, почему именно избрано число десять, довольно затруднительно. Ответ, почему в притче указывается на дев, должен быт тот, что вся притча полна самых прекрасных, в высшей степени привлекательных, поэтических и художественных образов, и указание на дев лучше всего могло соответствовать мысли, которую предположено было выразить в притче. Креститель был друг жениха и радовался, слыша Его голос; Сам Христос называл Себя женихом (Mф. IX, 15; Марк. II, 19, 20; Лук. V, 34, 35). Так как Он теперь продолжал говорить о Своем втором пришествии, то не было лучше и прекраснее образа, который Он мог бы выбрать, как образ свадебного пира, вся радость и веселье которого зависят от присутствия на нем жениха. Иллюстрацией для притчи может служить Пс. XLIV-й и Песнь Песней; ср. 1 Макк. IX, 37.

3. В этом стихе содержится доказательство (γάρ), почему в предыдущем стихе пять дев названы неразумными: потому, что не взяли с собою масла для своих светильников.

4. Под маслом здесь подразумеваются вообще все добродетели, делающие человека достойным участия в пиру царства небесного, преимущественно же те, которые противоположны глупости, небрежности, легкомыслию и беспечности глупых дев.

5. Слово «замедлил» неточно; в подлиннике: χρονίζοντος (настоящ. вр.) δέ του̃ νυμφίου — когда же жених медлил, долго не приходил. Следует заметить, что заснули все девы, как глупые, так и мудрые. Ни те, ни другие за это не порицаются и не обличаются. Поэтому здесь нет речи о преступности и греховности духовной дремоты и сна. Указывается только на потребность бодрствования. Иначе, когда придет жених, он не получит вовсе никакого приветствия. Девы вполне отличаются от злого раба (XXIV, 48), который говорит: «не скоро придет господин мой», — они ожидают скорого его прибытия; глупые при этом говорят как бы так: «наверно он скоро придет, и потому нет надобности запасать много масла». «Это, говорит Альфорд. может служит указанием, насколько вообще различны основы обеих притчей».

6. Нужно заметить, что с этого стиха на помощь критикам евангельского текста приходит, так называемый, Александрийский кодекс, который относят к V веку. Он хранится в Британском музее. До этого стиха в этом кодексе все раннейшие главы евангелия Матфея потеряны. Александрийский кодекс, впрочем, считается менее важным, чем Синайский и Ватиканский. — «В полночь», т. е. в такое время, когда сон бывает особенно глубок. Кем был поднят крик? Неизвестно. Дело представляется столь обычным и естественным что упоминать об этом не было никакой надобности. Может быть, пока девы спали, нашлись любители всякого рода процессий и церемоний, которые издалека подняли крик при появлении жениха. Некоторые думают, что крик поднят был самими девами, раньше других проснувшимися, которые и начали будить своих подруг. Слово γέγονεν (раздался — в русск.) весьма живописно. Оно значит: крик раздался (соб. начался, произошел) и не прекращался (прош. сов. время), как будто висел в воздухе. Так бывает во время всевозможных народных ликований. Можно переводить и настоящим временем: «в полночь раздается крик».Тренч и Морисон приводят выдержки из английского писателя Уорда (Ward), где он описывает свадебный обряд, которого был свидетелем в Индии: «после двух или трех часов ожидания, наконец около полуночи было объявлено: «вот жених идет, выходите на встречу ему». Все участвовавшие в процессии зажгли светильники и поспешно заняли свои места в процессии, некоторые из них потеряли свои светильники и оказались неготовыми. Но уже поздно было отыскивать и кавалькада двинулась». То, что бывает в Индии теперь, было, конечно, и в Палестине времени Христа. Златоуст пользуется словами «в полночь» для указания, что в это время будет воскресение. «Это говорит Он (Спаситель), или сообразуясь с притчею, или показывая, что воскресение случится ночью». Иероним идет дальше и указывает на «иудейское предание», по которому «Христос придет в полночь, подобно тому, как это было в Египте, когда совершалась пасха, и (ангел) губитель пришел, и Господь прошел над кущами, и кровью агнца косяки наших домов были освящены (Исх. XII гл.). Отсюда, думаю, осталось и апостольское предание, чтобы в бодрственный день пасхи не дозволялось распускать ранее полуночи народ, ожидающий пришествия Христа». Это мнение подвергалось критике; говорили, что Христос вероятнее придет для суда утром; потому что Он есть pater lueis—отец света. Ни то, ни другое мнение, по-видимому, ни на чем не основано. Полночь просто указывает на время успокоения и глубокого сна, чтобы резче выставить неожиданность прибытия жениха (ср. XXIV, 37). В какое время будет пришествие Христа, об этом не говорится и это не поясняется. Все здесь имеет символический смысл и служит только для пояснения, что пришествие Христа будет неожиданным.

8. В этом и следующих стихах — «диалог» притчи. Объясняя этот стих, Ориген говорит: «хотя девы и были глупы, но понимали, что им со светом должно было идти навстречу жениху, имея все светильники своих чувств горящими». Иероним: «если кто ни будь имеет девственную душу и любит стыдливость, тот не должен довольствоваться средним, что быстро высыхает, и, начав гореть, гаснет; здесь указывается на совершенные добродетели, издающие вечный свет».

9. Ответ мудрых дев иногда считается черствым и даже «неблагородным». Но Иероним замечаете: «так (девы) отвечают не вследствие жадности, а из страха. И как во время вавилонского плена Иеремия не мог помочь грешникам, и ему сказано было: «ты же не проси за этот народ» (Иер. VII, 16), — так страшен будет и тот день, когда каждый должен будет думать только о себе». Некоторые предполагали, что в ответе мудрых дев содержится простая ирония или насмешка над глупыми. Новейшие критики и экзегеты решительно отвергают такое толкование. Оно появилось, кажется, преимущественно потому, что, если не принимать ответа за насмешку и если он был серьезен, то трудно объяснить, где и как глупые девы могли раздобыться маслом в ночное время, «когда все лавки были заперты». Но дело это объясняется проще. Если мудрые девы советовали глупым идти и купить себе масла, то, значит, совет этот был удобоисполним. Из нижеследующего ст. 10 можно заключать, что глупые действительно раздобылись маслом, только это было уже слишком поздно; оно им, может быть, совсем и не понадобилось. По всей вероятности продавцы жили где-нибудь но близости. Известно, что в жарких странах, как в Палестине, оживленная торговля производится, вследствие дневной жары, ночью. Под «продающими» Златоуст разумеет «бедных». «Видишь ли, какую пользу приносят нам бедные? Ежели ты устранишь их, то лишишься всякой надежны на спасение. Итак. здесь надлежит запастись елеем, чтобы там, когда потребует время, воспользоваться им: настоящее, а не будущее время, есть время заготовления». Та же мысль повторяется и Феофилактом. «Неразумные идут к продающим, т. е. к беднякам; это значит: они раскаялись, что не творили милостыни. Только теперь они узнают, что мы должны получать елей от бедных. Поэтому слова, что они ушли к продающим купить елея, означают то, что они в мысли своей ушли к бедным и стали размышлять о том, какое доброе дело милостыня». Но в притче совсем не говорится о том, что продавцы — люди бедные.

12. (Лук. XIII, 25—27 встречаются подобные же выражения, но в другой связи и речь о другом предмете).

13. «В конце Христос говорит уже не как жених, а как Судья»(Гольцман). Последних слов, «в который прийдет Сын Человеческий»,нет в важных кодексах, они добавлены к первоначальному тексту. Син. BL 33 С Копт. Сагид. Сиросин. и текст Иеронима заканчивают стих словом «часа». Но хотя эта прибавка и неподлинна, она может служить в качестве толкования слов «ни дня, ни часа». — В 13 стихе разъясняется вся сущность притчи о десяти девах. В ней говорится не о том, что люди должны обладать различными добродетелями, например, милостыней, милосердием и проч. — Притча подала повод к знаменитым спорам между протестантами и католиками о том, что следует разуметь под маслом в светильниках, веру или добрые дела. Протестанты, конечно, разумели только веру, а католики — добрые дела. Но, строго говоря, здесь не говорится ни о том, ни о другом. Думали даже, что здесь говорится о Святом Духе. Но все такие толкования мало относятся к делу. Сущность притчи, по-видимому, в том, что она составляет лишь «иллюстрацию к последней части речи Христа» (XXIV, 44—51). Притча о десяти девах может быть, в своих главных очертаниях, кратко изложена так: будьте лично готовы; будьте готовы во всякое время; будете готовы идти ко Христу прямо. К этому прибавим, что как притча о десяти девах, так и дальнейшая притча исторически имели огромное влияние на христианскую жизнь. Ни в какой другой религии мы не находим ничего подобного. Во всех других религиях, если можно так выразится, постоянно заметен недостаток возбудителей, или возбуждающих средств к деятельности, прогрессу и усовершенствованию. От этого во всех других религиях, кроме христианской, наблюдается постоянный застой, леность и косность. В противоположность этим недостаткам народной жизни Христос побуждает христиан к постоянному бодрствованию, и оно является одним из сильнейших двигателей всякого прогресса и усовершенствования. Тут бросается закваска в массу человечества. Тут возбуждается ничем не сдерживаемое и постоянное движение вперед, не останавливающееся и не успокаивающееся ни на какой мертвой точке. Приглашение к постоянному бодрствованию противно всякому застою и реакции. Но можно спросить: откуда же берется такая сила? Каков ее источник? Ответ Самого Христа на эти вопросы может представиться несколько странным. Бодрствуйте, не спите, будете деятельны и разумны, не впадайте в леность... потому что не знаете ни дня, ни часа... Мотивом к бодрствованию является таким образом постоянное ожидание пришествия Сына Человеческого, хотя точно о времени этого пришествия никто не знает. Что за удивительный мотив! Кто мог выставить его, кроме истинного Мессии, который говорил: бодрствуйте, постоянно ждите Меня, потому что не знаете, когда Я приду. Только огромный авторитет и достоинство явившегося на земле Мессии мог сообщить силу таким словам. Другие, может быть, только сказали бы: бодрствуйте до тех пор, когда я приду, а я приду в такой-то час. Не спите до моего прибытия; потом можете успокоится. Так говорят хозяева своим слугам. Но Мессия говорит иначе.

14. (Лук. XIX, 12). В русском «Он поступит» подчеркнуто. Этих слов нет в подлиннике. Буквально: «ибо как человек, уходящий от своего народа, призвал своих рабов и отдал им имение свое». Отсюда видно, что тут одно придаточное предложение, которое начинается с «как» (ώσπερ), а главного предложения нет. В нашем славянском эта греческая форма передана вполне точно (без главного предложения): «якоже человек некий отходя призва своя рабы, и предаде им имение свое» и т. д. Во многих переводах, старых и новых, также нет главного предложения. Так в Вульгате: sicut enim homo peregre proficiens vocavit servos suoset tradidit illis bona sua». В английском (А. V.) сделано такое дополнение: For the kingdom of heavenis as a man traveling into a far country who colled his own servants и проч. (ибо царство небесное подобно человеку, отправляющемуся в далекую сторону, который призвал своих рабов и проч.). В этом переводе есть главное и придаточное предложения, но главное не одинаково с русским переводом. Из сказанного можно видеть, как трудно передать точно на русском языке 14 стих. Что же это за оборот речи? Он называется мудреным словом: анантаподотон, которого нет в словарях, и не во всех грамматиках, и которое значит неотдача, невозвращение; отсутствие соответствия предыдущей речи. Такие обороты встречаются и в других местах в новом завете (напр. Марк XIII, 34); они называются еще эллипсисом (сокращением) или апосиопезисом (умолчанием) и употребляются для краткости речи. Такие же выражения были употребительны и в иудейском мидраше (Меркс). — Частица γάρ (ибо) связывает речь 14 стиха с предыдущею; но значение ее объяснить здесь не легко. По всей вероятности связь заключается в следующем: вы не знаете ни дня ни часа, и походите не только на дев, о которых говорилось в предыдущей притче, но и на рабов, которым один человек разделил имение свое. Потому что (γάρ) когда он отправлялся в далекую страну, то призвал и проч. Различие притчи о талантах от притчи о десяти девах заключается в том, что в последней изображается «личное состояние» членов Христова царства, тогда как в первой указывается на их личную деятельность. Златоуст сравнивает притчи о девах и о талантах с притчею о верном и злом рабе (XXIV, 40—51). «Эти притчи сходны с прежнею притчею о рабе неверном, расточившем имение господина своего». Под словами «имение свое» не разумеется здесь недвижимая собственность, а только деньги. Из того, что дальше господин говорит: «над многим тебя поставлю» (ст. 21 и 23), можно заключать, что он не был даже сравнительно беден, и, отправляясь в дальнюю страну, поручил своим рабам только часть своего имущества. — У Лук. XIX, 12—27 подобная же притча рассказана раньше по времени и в другой связи, именно притча о десяти минах. Вопрос о том, тожественна ли притча о минах с притчею о талантах, весьма труден. Некоторые считают их за две различные притчи в виду некоторых различий. Сюда относится прежде всего различие времени и места. Притча у Луки сказана была до входа Господня в Иерусалим и была обращена к народу и ученикам. Предполагают, что исторической ее основой были известные обстоятельства вступления на престол Архелая, когда он должен был отправиться в Рим и хлопотать там о престолонаследии (см. Шюрер I, 442). Притча у Матфея есть часть последней эсхатологической речи Христа; в этой притче нет никакого намека на «человека знатного рода», «которого граждане ненавидели». Она сказана была в ближайшем кругу учеников. Но, с другой стороны, очень близкое сходство по выражениям обеих притчей (хотя и не буквальное), особенно ср. Mф. XXV, 20—29; Лук. XIX, 16—26, не позволяет отрешиться от мысли, что та и другая притча были только вариантом одной и той же притчи. Тожественность обеих притчей признают многие серьезные ученые. При этом рецензию Матфея, как более «однородную и компактную», признают оригинальной; а Лука, говорят, комбинирует с притчею о талантах другую притчу, именно о возмутившихся гражданах. Теперь, конечно, решить очень трудно, как было на самому деле. В виду преимущественно различия выражений вероятнее, что были произнесены по разным поводам, при различных обстоятельствах и в развое время две отдельные притчи. На этом и приходиться остановиться, так как для дальнейших суждений нет достаточных материалов. У Марка XIII, 34, 35 встречаем только легкий намек на обстоятельства, изложенные в притчах Матфея и Луки.

15. (Лук. XIX, 13). Все имущество отправившегося в чужую страну человека состояло, следовательно, из восьми талантов. Эти таланты, как видно из ст. 18 и 27, были серебряные (τό αργύριον, τά αργύρια). Гольцман определяет стоимость всей отданной рабам денежной суммы в 35.000 немецких марок, т. е. приблизительно в 17 — 18 тысяч рублей на наши деньги. Другие, переводя стоимость одного серебренного таланта на английские фунты стерлингов, считают один талант равным 234 ф. ст. (ф. стерлинг, около 10 рублей на наши деньги), два таланта = 468 ф. ст., пять = 1,170, а вся сумма равнялась, след., 1,872 фунтов ст., на наши деньги приблизительно 18,000 р. Под талантом разумели в духовном смысле разные, даруемые Богом человеку, способности, которые он должен употреблять на служение Богу и в целях преуспеяния царства небесного. Выражения, заимствованные из этой притчи: талант, талантливый, не зарывай таланта и проч. сделались у нас стереотипными, ходячими, вошли в пословицу. Под талантом, который дается людям, разные экзегеты согласно и вообще понимают всякий дар, получаемый человеком от Бога. Но в частных определениях этого общего понятия наблюдается некоторая разница. «Под талантами», говорит Златоуст, «здесь разумеется то, что находится во власти каждого (η εκάστου δύναμις = сила каждого), — или покровительство, или имение, или научение, или что-нибудь подобное». Другие разумели те дары, о которых говорит апостол в 1 Кор. XII главе. Под «силой» (δύναμις) можно разуметь скорее готовность какого либо человека, его расположение, добровольное или недобровольное, послужить делу Христова царства, чем какой-либо положительный дар или талант. Все же дары или таланты даются человеку от Бога.

18. Указывается на обычный способ сохранения денег у древних (употребляющийся даже и теперь в наших деревнях), когда деньги закапывались в потайных местах, известных только самому закапывающему или нескольким доверенным лицам (клады).

19. (Лук. XIX, 15, — выражения совершенно другие). Ориген: «заметь здесь, что не к господину (рабы) идут на суд и чтобы получить достойное по своим делам, а господин приходит к ним». Господин рабов отправился в чужую страну, не дав рабам никаких поручений относительно своих денежных сумм. Об этом они должны были догадываться сами, как это видно из притчи. Двое догадались, что с них будет потребован отчет и поступили благоразумно. Третий рассудил иначе. Выражение «по долгом времени» понимают в том смысле, что оно влияет на выражения, сказанные прежде о неожиданности и быстроте второго пришествия Господа, и говорят, что это последнее не следует понимать в абсолютном смысле. Non est absoluta cеleritas adventus Domini (Бенгель). Никоторые думают, что, строго говоря, здесь нет речи о страшном суде, всеобщем, а — о частном, когда Бог потребует отчета у каждого человека пред его смертью или во время ее. Можно, конечно, понимать слова Христа и в этом последнем смысле. Συναίρει λόγον = confert, vel componit rem sen causam. В русском передано это выражение точно, хотя и не буквально.

20. (Лук. XIX, 16). В древности деньги были дороги и сто процентов на сто не было делом необычайным.

21. (Лук. XIX, 17). Под «многим» можно разуметь все имущество, весь дом (ср. Евр. III, 6). Выражения добрый и верный различаются; первое указывает на абсолютную доброту, доброту саму по себе, на внутренние достоинства раба, независимо от данного ему поручения; второе — на отношение его к господину и к его имуществу. Оба выражения различают, как genus (αγαθός) и species (πιστός), — род и вид. Под «радостью» нельзя разуметь каких-либо торжеств или пиров, устроенных господином по случаю его возвращения; но просто радость самого возвращения, или же по поводу того, что, при свидании с первым и вторым рабами, все было собственно найдено благополучным, а убыток, причиненный ленивым рабом, с избытком покрывался прибылью, полученною другими рабами. Ср. Быт. I, 31; II, 2, Ис. LIII, 11; Евр. IV, 3—11; XII, 2; Апок. III, 21.

24. (Лук. XIX, 20, 21). Чтобы оберечь талант без прибыли, его нужно было закопать в землю; у Луки малая сумма, одна только мина, завертывается в платок. При всем сходстве по смыслу, у Матфея и Луки сильное различие в выражениях. Речь раба отличается деловитостью — так, по крайней мере, ему самому кажется. Вместо рассуждения он указывает на факты, хорошо известные и ему, и самому господину. Неправильно мнение: talis non erat hie dominus (господин не был таков на самом деле), каким его изображает раб. Если в притче изображаются действительные лица, если она есть изображение современной тогдашней действительности, то нужно предполагать, что господин был именно таков. Такое предположение не только не вредит духовному смыслу притчи, а, напротив, крайне его усиливает. Нет никакой надобности в сентиментальности и прикрасах, какие допускаются разными экзегетами, если только признать, что Христос изображал лиц такими, каковы они были, а не идеализировал их. Слова раба были справедливы, что отчасти подтверждает далее и сам господин. Доброту последнего, проявленную к первым двум рабам, нельзя назвать безупречною с точки зрения абсолютной нравственности. Ему нет никакого дела до того, какими способами рабы его нажили деньги и увеличили вдвое его капитал,—лишь бы только нажили. Он любит жать, где не сеял, т. е. может быть у своих соседей, на полях, смежных с своими, и собирать зерно на чужих гумнах. Он был жесток (σκληρός); раб выражает пред ним страх (φοβηθείς, Мф. ст. 25; εφοβούμην — Лук. XIX, 21), и не только «знает» его таким, но и «знал» (έγνων — аорист) раньше, прежде, в течение неопределенного времени. Нет надобности предполагать, что раб этот здесь служит олицетворением еврейского народа, который был in lege persistens, totus carnalis et stupidus; здесь разумеется каждый отдельный человек, каждая отдельная личность, которую призывает Бог дать отчет в своих действиях.

26. (Лук. XIX, 22). О прежней радости при встрече с первыми двумя рабами теперь нет и речи. Прежняя ласковая и тихая речь превращается теперь в грозное дыхание бури. Опять неверно мнение, что господин опровергает здесь клевету раба (servus autem malus appellatur: quia calumniam domino facit, — Иероним), или говорит здесь только гипотетически, предположительно (υποθετικω̃ς τόν λόγον προήγαγεν — Евфимий Зигабен). Тут нет никакого опровержения клеветы, никакой гипотетичности. Слова раба признаются справедливыми; но господин настолько властен и силен, что для него обычная нравственность не имеет как будто никакого значения. Сила — вот его право! Поэтому жадность, хищничество, любовь к прибыли, отсутствие обычной логики в нем являются добродетелью. Если он жнет на чужих полях, то это правильно! Если собирает зерна на чужих гумнах, то это законно! Раб хорошо знал об этом, и это нужно было ему принять к сведению. Так как раб не сделал того, что было желательно его господину, то подвергается суду, и притом на основании начал, опять неодобрительных с точки зрения обычной нравственности. Господин почти целиком повторяет только что сказанную речь раба и ставит ему ее в вину.

27. (Лук. XIX, 23). Смысл речи не заключается в следующем: тебе нужно было отдать серебро мое торгующим, и если бы ты, по небрежности, неуменью или по каким-нибудь причинам растратил данный тебе талант, то тебе нечего было бы бояться, — я не подверг тебя за это наказанию. Напротив, нужно думать, что если бы раб растратил вверенное ему имущество, и не возвратил господину ничего или только часть, то тогда подвергся бы еще большему осуждению и наказанию. Об этом только не говорится. Изображаемый характер человека превосходно выдержан в притче с начала до конца. Он человек жестокий, своенравный и жадный, не рассуждает ни о чем больше, как только о прибыли. Он не требует от «лукавого» и «ленивого» раба, чтобы он непременно нажил ему, как другие, сто процентов на сто. Но хоть какая-нибудь прибыль должна же быть! Если бы она была слишком мала, то господин не пригласил бы раба войта в свою радость; но и не подверг бы его суровому наказанию. Небезупречность всего этого дела и требований, — которая впрочем так легко, быстро и естественно, как бы незаметно, переходит в самую возвышеннейшую христианскую нравственность, — видна из того, что у евреев существовали законы, которыми дозволялось давать деньги взаймы евреям, но строго запрещалось отдавать им деньги в рост (см. Лев. XXV, 35—37; Втор. XV, 1—10; ХXIII, 19, 20). К числу лиц, которые могут пребывать в жилище Господнем и обитать на святой горе Господней, псалмопевец относит того, «кто серебра своего не отдает в рост» (Пс. XIV, 5). Но если ростовщичество было запрещено между евреями, то оно дозволялось вполне по отношению к язычникам: «иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост» (Втор. ХXIII, 20); «с иноземца взыскивай, а что будет твое у брата твоего, прости» (Втор. XV, 1). В Талмуде (Рош-Гашана, I, 8; Переф. т. II, стр. 427; Сангедр. III, 3; Переф. т. IV, стр. 258) встречаются постановления общего характера — о том, что дающие деньги в рост не могут быть свидетелями и судьями. «Дающий ссуды в рост не может совершить раскаяния, пока он не разорвет находящихся у него заемных писем и не совершит полного раскаяния (Бавли прибавляет: что даже язычникам не будет давать в рост; Переф. IV, стр. 259; см. еще Бава Меция, гл. IV—IV Переф. т. IV, стр. 103—127, где ведутся запутанные рассуждения о купле, продаже, обманах, росте и т. п.). В Бава-Меции V, 6 (Переф. IV, стр. 119) говорится: «не принимают от еврея «железного скота» (цон барзел), ибо это рост; но принимают «железный скот» от язычников, равно как у них занимают и им дают в рост; то же относится и к прозелиту оседлому. Еврей может давать в долг (со взиманием роста) деньги, принадлежащие язычнику с ведома язычника, но не с ведома еврея». Несмотря на все такие постановления, в то время однако «ростовщичество процветало неограниченно» и «не подлежит сомнению, что и еврейские ростовщики в Палестине и повсюду занимались такого рода предприятиями». На это и указывает господин своему рабу, употребляя точное греческое выражение, означающее рождение, рост (δύν τόκω русск. с прибылью).

28. (Лук. XIX, 24). Ориген говорит: «каким образом отнимается у кого-нибудь то, что было ему раньше дано, и отдается другому, деятельному, чтобы у него было больше того, что он уже приобрел, это не довольно легко объяснить». Дальше у Оригена следует аллегорическое и туманное объяснение. В духовном смысле, конечно, объяснение «довольно трудно»; но если мы будем держатся близко исторической или бытовой основы притчи, то объяснение не представится особенно трудным. У раба, который не отдал в рост данной ему суммы, как у недеятельного и ленивого, она отнимается. Это служит первым для него наказанием. Не принесший роста талант отдается первому рабу, а не второму, хотя и он также был добр и верен. Это надежнее. Все это так естественно и жизненно! Нет нужды, что у первого и без того много талантов. Силы его велики, и он может опять действовать и еще приобретать. Господин повсюду и везде расчетлив и отлично знает, как соблюсти свои интересы.

29. (Лук. XIX, 25, 26). Указывается своеобразная, но вполне жизненная и понятная, причина того, почему отнимается последний талант. Она заключается не в том, что «лукавый и ленивый раб не имеет таланта, а в том, что не имеет роста, прибыли. За этот недостаток прибыли отнимается у него и самый талант. Του̃ δέ μή έχοντος, так наз. genitivus absolutus (ср. Mф. ХIII, 12 и примеч. к этому стиху).

30. (У Луки XIX, 27 речь совершенно о другом предмете). Последних слов: «сказав cие... да слышит»! помещенных в русском и славянском текстах, нет ни в каких древних кодексах и переводах, и они должны считаться неподлинными. — Справедливо указывают на разницу между речью к благим и верным рабам и — к лукавому и ленивому. Там сам господин приглашает верных рабов войти в его радость; здесь, как в ХXII, 13, выбросить негодного раба повелевает своим слугам. О тьме внешней и проч. см. прим. к VIII, 12. — Рассмотренная притча, еще больше, чем притча о десяти девах, имела, имеет и будет иметь огромное практическое и жизненное значение. Она служит сильнейшим возбудителем христианской деятельности. Влияние ее было всегда велико. Практически смысл ее таков: не останавливайся ни пред чем, но пользуйся данным тебе от Бога талантом и употребляй его на служение Его царству. Она служит противодействием и противоядием всякому застою, косности, лености, праздности, ретроградству и самодовольству. Неуклонное движение вперед на пути к самоусовершенствованию, непрерывная деятельность и развитие, — это составляет главный постулат притчи. Мотив, выставленный для всего этого, еще более удивителен, чем в притче о десяти девах. Если бы какой-нибудь обыкновенный человек, скажем даже, отец семьи, — стал побуждать людей к неусыпной, неугомонной деятельности, то указал бы вероятно на ее практическую пользу, выгоду, счастье, на необходимость движения, вред праздности и недеятельности. Спаситель указывает совершенно другой и своеобразный мотив. Когда Он придет снова, возвратится к Своим, то сурово, жестоко и без послаблений взыщет с каждого за правильное пользование данным ему талантом, и если не окажется прибыли, то строго накажет. Такой мотив по истине сделался движущей силою в среде христианских народов, и люди верующие и не верующие, все в сущности, сознательно и бессознательно, руководятся им в своей деятельности. Такого мотива не мог предложить никто, даже самый возвышеннейший религиозный учитель, кроме одного только — истинного Мессии.

31. «Святые» — этого слова нет в лучших кодексах, и оно вставлено здесь может быть из Зах. XIV, 5. Оно выпускается в лучших изданиях нового завета. — Речь, начиная с 31 стиха до конца главы, многие не считают притчей, а пророчеством, в которое только введен обильный приточный и символический элемент. Речь Христа делается все более и более величественной. В ней раскрываются новые стороны Его эсхатологического учения. Первоначально жених, приходящий внезапно и уводящий с собою готовых на брачный пир. Потом хозяин, награждающий, за хорошее исполнение дела, своих рабов и сурово карающий их за недеятельность. Наконец царь (ст. 34), приходящий в мир для суда. Во всех этих случаях, очевидно, представляется одна и та же Личность Самого Сына Человеческого, поступающего различно при различных обстоятельствах. В этом заключается глубокая, внутренняя связь всех трех притчей, которые имеют близкое отношение и ко всей эсхатологической речи, изложенной в XXIV главе. Связь эту можно выразить в нескольких словах: один и тот же Господь. — Новое явление Христа будет совершенно противоположно прежнему. Если первое Его пришествие было в образе Раба, полного смирения и уничижения, то второе — в образе Царя, сопровождаемого ангелами и сидящего на престоле. Как следует понимать эти образные выражения, в буквальном или только духовном смысле, трудно сказать. Обыкновенно говорят о личном явлении Сына Человеческого, сидящего на величественном и возвышенном престоле, и так пишут на картинах и иконах. Но можно понимать явление и в духовном смысле. Чтобы хотя несколько пояснить этот последний и приблизить его для понимания, скажем, что, по прошествии веков, и теперь уже Сын Человеческий сидит, хотя и невидимо, на престоле (также невидимом), и люди постоянно приближаются к Нему и тяготеют, как к своему Царю. Нечто подобное может быть будет и при окончательном суде. — К сказанному прибавим, что образы, взятые для пророчества, отличаются чрезвычайной простотой. Речь не усложняется все новыми и новыми рассуждениями, но почти вся состоит из повторения одного и того же, сделанного с необычайным искусством, — и это делает ее легко доступною и легко усвояемою даже маленькими детьми. Находились экзегеты, которые не осмеливались этой речи Спасителя толковать.

32. Много велось рассуждений по поводу выражения «все народы». Какие народы? Христианские ли только, или и язычники, равно как и иудеи? Ориген прибавлял сюда еще и другие различия. «Не довольно ясно, говорил он, значит ли слово «все» от всех поколений (ab omnibus generationibus), или тех, которые останутся до дня суда, или тех только, которые веровали в Бога чрез Христа, и все ли они, или не все. Однако некоторым кажется, что это сказано об отделении тех, которые веровали». Выражения эти недостаточно ясны. Зигабен утверждал. что здесь речь только о христианах (περί τω̃ν χριστιανω̃ν δέ μόνον ο λόγος ενταυ̃θα). Но если речь только о христианах, о чем можно было бы заключать из последующего разговора Царя с подсудимыми, показывающего, что все они знают Христа, то спрашивается, другие народы, кроме христианских, будут судимы или нет? Если не будут, то, следовательно, последний суд не будет всеобщим. В виду этого некоторые делают уступку и говорят, что суд будет всеобщим, к нему призваны будут все без исключения люди, христиане будут судимы на основании принципов «милосердия и человеколюбия», указанных в самой речи, а все другие — или на основании естественного закона, или существовавших у них кодексов закона нравственного. В пользу этого мнения говорит выражение πάντα τά έθνη — все народы, и мнение это, с такими или иными видоизменениями, принимается вообще новейшими экзегетами. Против него, однако, можно возразить, что Христос говорил Своим ученикам о том, что они не будут судимы, а будут судить вместе с Ним двенадцать колен Израилевых (Mф. XIX, 28). С другой стороны, не подлежит сомнению подлинность следующих слов, сказанных Самим Спасителем: «истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Иоан. V, 24). Эти слова совершенно ясны, суд не будет всеобщим; некоторые люди будут избавлены от суда. Таким образом это первое и важное ограничение должно будет существовать на страшном суде. Чтобы уяснить все это, по-видимому, противоречащее одно другому, мы не должны представлять страшного суда в виде обыкновенного суда, где дело расследывается и рассматривается несведущими судьями, которые из судебного следствия заимствуют материалы для своих суждений. Небесный Судья не походит на земных судей. Он всеведущ и наперед знает тайны человеческого сердца, для Него не будет надобности в допросах и расспросах, как это делают обыкновенные судьи. Такое толкование весьма упрощает дело. Мы должны отрешиться от всяких представлений о наших человеческих судах, и тогда поймем, что все пророчество состоит из образов и символов, направленных к главной практической цели — побудить людей к делам милосердия и любви. Таким образом притча о девах побуждает к бодрствованию, о талантах — к деятельности, а пророчество о страшном суде — к делам милосердия и любви. Из сказанного вывод остается только один: будут судимы все люди; но моменты суда будут продолжительны; некоторые раньше последнего суда перейдут в вечную жизнь. Все выражения в пророчестве образные. — Большое затруднение представляется для толкования в обстоятельстве, что πάντα τά έθνη (все народы) среднего рода, а дальнейшее «их» (русск. одних от других — αυτούς απ’αλλήλων) местоимение мужеского рода. Такое невозможное и неупотребительное в греческом языке сочетание местоимения мужеского рода с существительным среднего заставляло некоторых экзегетов даже предполагать, что тут заимствованы из двух разных источников две совершенно разные речи и механически (даже без согласования) соединены в одну речь. «Введение поэтому не подходит к дальнейшей речи, между συναχθήσονται πάντα τά έθνη и καί αφοριει̃ αυτούς невозможно никакое объединение, и здесь поэтому встречается сближение первоначально не имевших между собою связи частей, которое не может быть более с достоверностью разъяснено». Дело здесь несколько преувеличено. Подобные же. конструкции ad sensum, как показывает Блясс, встречаются и в других местах нового завета (Gram. стр. 162 след.). Так, Деян. VIII, 5 Φίλιππος καθελθών εις τήν πόλιν τη̃ς Σαμαρείας εκήρυσσεν αυτοι̃ς τόν Χριστόν; Гал. IV, 19: τεκνία μου, ούς; Иоан. VI, 9: παιδάριον, ός; Фил. II, 15: γενεα̃ς σκολια̃ς, εν οι̃ς и проч. Разделение сравнивается с действиями пастуха, который отделяет овец от козлов (ερίφων — муж. род). Почему на правой стороне будут поставлены овцы, которые представляют из себя праведников, это не требует разъяснения, потому что образ овец настолько употребителен в новом завете, что дело не представляет никаких затруднений. Но почему для обозначения стоящих по левую сторону выбраны даже не козы, а именно козлы, объяснить это не легко. Иероним говорил: «не сказал о козах, которые могут иметь приплод» и проч., а «о козлах, животном похотливом и бодливом» et fervens semper ad coitum. Другие утверждают, что козлы «мало ценились» (ср. Лук. XV, 29), и потому в 33 ст. употреблено даже презрительно-уменьшительное τα εριφια. Все эти объяснения мало вероятны. Лучше объяснять дело, пользуясь естественными образами. Все народы, явившиеся на суд, представляют из себя стадо — не однородное, а состоящее из разных элементов. Если бы Христос сказал, что пастух отделит волков от овец, то такая речь была бы, само собою понятно, неестественна. Но козлы и овцы постоянно пасутся вместе в восточных стадах. Один путешественник говорит, что, путешествуя между Иоппой и Иерусалимом, он видел в одном месте большое смешанное стадо из овец и коз. Козы были совершенно черны, овцы — все отличались прекрасной белизной; и, таким образом, даже на значительном расстоянии, различие между двумя классами животных было хорошо заметно. — Отделение овец от коз обычно во всех странах, где пасутся во множестве эти животные. Козлы, конечно, не служат в этой приточной речи характеристикой лиц, стоящих по левую сторону; этими животными Христос кратко пользуется для обозначения разделения людей, может быть, на черных и белых, т. е. злых и добрых. Отношение этого стиха к Иезек. XXXIV, 17 след. Цан считает «очень сомнительным».

33. Русский перевод точен, но не вполне выражает мысль подлинника. В греческом: «от (из, εξ) правой стороны» и «от левой стороны». Лицо Судьи будет обращено к народам и правая сторона не означает правую сторону по направленно к Нему (как у нас в церквах), а от Него. Вместо έριφος 32 стиха — теперь ερίφιον — козлик, уменьшительное. Объяснить такое различие довольно трудно. Вероятно τά ερίφια поставлено здесь в более близкое соответствие с предыдущим τά πρόβατα, и означает не столько «козлов», сколько «козлиное стадо», о котором в 32 стихе не было речи, потому что козлы были перемешаны с овцами и вместе с ними образовали одно стадо. В ст. 32 нельзя было сказать, что пастух отделяет «козлиное стадо» от «овечьего стада», потому, что это было бы неточно и не вполне соответствовало тому, что бываете в действительности. Теперь же, когда козлы (и козы) были отделены, вся совокупность их, все стадо, называется τά ερίφια.

34. Козлы и овцы с этого стиха совершенно исчезают из виду. Они служили только обозначением различных классов людей, к которым теперь и обращается Царь. Вместо «овец» употребляется выражение: «стоящие по правую сторону», а вместо козлов «которые по левую сторону» (ст. 41). Царь называет стоящих по правую благословенными Отца Своего и приглашаете их наследовать царство, уготованное от создания мира. «Он не сказал: приимите, но — наследуйте, как свое собственное, как отеческое, как ваше, как от века вам принадлежащее» (Златоуст). Выражение «от создания мира» (από καταβολη̃ς κόσμου) точно трудно перевести с греческого. Καταβολή по употреблении у классиков поставляется иногда рядом с θεμέλιον, основание; значит иногда оплодотворение, обсеменение (Евр. XI, 11). В свящ. писании нов. завета выражение указывает на историческое начало с отношением к будущему, на цель и завершение, потому что в καταβολή всегда находится отношение к тому, что должно быть восстановлено (Кремер). В новом завете проводится различие между временем πρό καταβολη̃ς κόσμου, прежде создания мира, и от создания мира. В настоящем случае не следует разуметь предвечное уготовление или приготовление — до создания мира (ср. Ефес. I, 4); но Спаситель употребляет просто общее выражение для означения давнего времени, «не возвращаясь далеко назад». Выражение может означать просто «издавна». — Феофилакт обращает здесь внимание на то, что пред судом произносится речь. «Господь не прежде рассуждения награждает и наказываете, потому что Он человеколюбив, а этим и нас научаете тому, чтобы мы не прежде наказывали, чем исследуем дело». Когда, замечаете Бенгель, доброе и злое сравниваются между собою, то доброму всегда приписывается вечное существование, так сказать, антецедентное; но о зле — говорится, что оно от начала (аb exitu). Так в настоящем стихе, ср. 41 и 1 Кор. II, 6, 7.

35 и 38. Картина внезапно изменяется, не становясь от этого менее величественною. Царь припоминает Свое прошлое. Он не стыдится Своей прежней бедности и убожества. Слова эти были понятны всем.

41. Здесь обращает на себя особенное внимание слово κατηραμένοι — проклятые. Оно происходит от αρά или αρή — молитва, просьба; в греч. эпосе и у поэтов употребляется в смысле несчастие, бедствие, кара, наказание от богов. У греков была даже богиня проклятия и смерти, которая так и называлась. В новом завете слово κατάρα и καταρα̃σθαι употреблено несколько раз, и всегда, по-видимому, как противоположное ευλογία — благословение (Матф. V, 44; Марк XI, 21; Лук. VI, 28; Иакова III, 9, 10; 2 Петр. II, 14; Рим. XII, 14; Гал. III, 10, 13; Евр. VI, 8), как и в настоящем месте (подробности см. у Кремера под αρά и κατάρα, Worterb. стр. 156 след.). Таким образом словом «проклятые» означаются здесь такие люди, которым сказано было слово, навлекающее на них бедствия, гибель, смерть и «огонь вечный». Проклятие следует понимать здесь в смысле осуждения. Но обращают внимание, что формально проклятие здесь не приписывается Богу — Отцу и «проклятие произносится как бы в безличной форме». Под выражением «огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам», как и в других местах нового завета, может быть, не разумеется вещественный огонь, а просто мучения, которые будут вечными (ср. Иуд. VII).

44. Опять повторение речи, в ст. 37—39, но с сильными сокращениями. Как праведники, так и грешники обнаруживают неведение того, о чем говорит Царь. Если бы грешники видели Его когда-нибудь таким, каким Он Себя изображает, т.е. голодным, жаждущим и проч., то, о, конечно! послужили бы Ему. Но если ошибка, или, лучше, наивное и скромное неведение праведников истолковывается в их пользу, то здесь наоборот.

Назад◦Оглавление◦Вперед